Мы пьём чай с мёдом и пергой — цветочной пыльцой. У неё специфический терпкий вкус, но вскоре привыкаешь. Перга очень полезна: она улучшает зрение и защищает от инфекций.
Завтрак наш проходит в полном молчании. И я, кажется, только сейчас понимаю смысл поговорки: «Когда я ем, я глух и нем». Верно! В ней отразилось глубокое уважение человека к плодам своего труда. Они действительно достаются потом и кровью.
Ходики нежно возвещают семь утра. Майское утро в самом расцвете. Хозяин улыбается:
— Ну, мне пора. А вы отдохните, мало ведь спали. Понравилась яичница?
Я киваю от всей души! Ещё бы! Никогда не любила это блюдо, но тут, кажется, всю сковородку бы съела!
— И чай! Прелесть!
— Так пейте на здоровье. — Хозяин явно рад, но смущается. — Приятного отдыха.
Он скрывается за занавеской, разделяющей вместо двери кухню и прихожую. Манька следует за ним по своим делам.
Я снова остаюсь одна. Но уже ненадолго. Сейчас появятся мои милые заспанные спутники, хозяйка дома и её дети. День пойдёт своим чередом.
Очередной майский день, напоенный солнцем, лёгким дождём и отдыхом. А его, как и счастья, становится всё меньше. Но может, оттого он сладок и памятен?…
Утренние звёзды
Моей подруге Машеньке — деликатнейшему человеку и прекрасному врачу
Когда череда прелестных задумчивых дней сменялась дождливыми буднями, когда небо из бирюзового становилось молочно-опаловым, когда по утрам обледеневший асфальт мелодично хрустел под ногами, люди понимали: в их южный город пришла зима. И медленно, но верно устанавливала свои порядки: графичность зданий — в холодном воздухе они сразу все словно вытягивались, бледнели и хорошели, крик ворон — крылатых фрейлин зимы, уксусный запах палых мокрых листьев. Зима в южном городе походила на благовоспитанную даму-дворянку — вкрадчивую, спокойную, немногословную, но уверенную в своих правах. Спокойно и уверенно ступала она по улицам города, окрашивая его в серый цвет — цвет южной зимы. В её присутствии размеренными становились шаги, глуше звучали голоса, словно элегантность и сдержанность сообщалась людям, деревьям, машинам, животным и даже детям — а уж эти проказники всегда готовы поднять визг, ор и гам по любому поводу.
Но южная зима — Дама в сером — и на них действовала успокаивающе. И в этом было главное её достоинство — упорядочивались мысли, строже и тоньше становились размышления, ароматнее воспоминания. Оживали, как призраки былого…
Машенька вставала рано. И не потому, что так было заведено в мужней семье, куда вошла она молодой невесткой три месяца назад. И не потому, что в родительской семье её поднимали ни свет ни заря. Наоборот! Её холили и лелеяли, баловали, как единственное долгожданное дитя. Но Машенька знала, что мама, как бы поздно ни вернулась со смены в приёмном отделении городской больницы, неизменно встанет в шесть утра. Приготовит отцу его любимую овсяную кашу с изюмом и грецким орехом, посыплет корицей и поставит на стол. А папа выйдет из ванной, благоухающий одеколоном. И, прижимая рукой крохотный порез на свежевыбритой щеке, будет вдыхать душистый пар от тарелки. И ждать, пока янтарный масляный круг подёрнется тонкой плёнкой — знак, что каша начинает остывать и можно приступить к завтраку. А мама будет сидеть напротив него, подперев рукой щёку, и улыбаться. И в тёмном морозном окне будет отражаться широкий рукав маминого халата и её тёплая рука с ямочкой на локте.
В мужней семье Машеньку тоже не неволили, давали понежиться — молодая ещё… Но по еле заметной усмешке в уголках запёкшихся свекровиных губ понимала Маша: свекровь засчитывает раннее пробуждение в плюс невестке. И Машенька старалась приглядываться, прислушиваться, приноравливаться — впитывать ещё незнакомые устои новой семьи, символ которой нежно золотился на пальце. Девичество как-то быстро, но плавно уступило место женству — кротко, покорно и мягко Маша постигала науку замужества, словно пробудилось в ней извечное знание: женская сила в слабости. И она точно знала, что хочет вот так же, как мама, провожать мужа на работу и чтобы уже её, Машенькина, тёплая рука отражалась в тёмном морозном окне.