Но в последнее время даже на эту нежность не оставалось сил. В бра всё реже загорался свет — Лиля падала в кровать и мгновенно засыпала. И всё больше жизнь казалась ей огромным унитазом, куда сливались без разбору её будни и праздники, месяцы и годы. Даже собственное имя казалось ей уже слишком фривольным. Лиля, Лилечка, Лилея — так когда-то звали её родители, когда Лиля была пухленькой малышкой с яркими щёчками и смеющимися глазами. Круглые щёчки превратились в две продольные скорбные складки, смеющиеся глаза стали напряжёнными, а лоб украсила сеточка морщин. Такая вот нехитрая геометрия была у природы, по большому счёту ничего особенного, но весеннее имя Лиля как-то само собой сменилось солидным Лилия Константиновна. И солидной Лилии Константиновне все больше хотелось тишины и покоя, чтобы можно было просто вздохнуть и собраться с мыслями.
А поразмыслить было о чём. Как говорится, «земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Лесом, конечно, Лилину жизнь не назовёшь: всё же — дипломированный специалист, с двумя «вышками» — филолог и психолог, боец педагогического фронта, переводчик с трёх языков, кандидат филологических наук, жена и мать. Три девочки — старшая шестнадцати лет и десятилетние близняшки. И муж, четвёртый ребенок, пятидесяти двух лет. С детьми долго не получалось, супруги почти потеряли надежду, но в 34 года Лиля родила первую, а через шесть лет ещё двух.
Однако райским садом такую жизнь тоже сложно назвать. Оглядеться назад — можно сказать одной фразой: «Глаза страшатся, а руки делают». Лилю подчас бросало в дрожь при воспоминании о середине девяностых. Дети были маленькими, и они с мужем-инженером работали как оглашенные на двух работах. А вечерами Лиля со свекровью пекла сладкие кексы и пирожки с ливером и картошкой, чтобы к семи утра успеть отвезти их в буфет ближайшей школы. За выпечку директор школы платил им нормально, она разлеталась мгновенно, но труда и продуктов требовала немало. Лиля вспоминала, как засыпала в начале четвёртого, просыпалась в половине седьмого, сдавала выпечку в школу, бежала на работу, после работы на рынок, потом домой и так всё по кругу. Но усталости не было. На всё были силы, находилось время и желание шить себе обновки, завивать кудри, носить каблуки и висячие серьги, успевать на выставки и концерты, танцевать и любить.
Девяностые миновали, как спутанный сон. Но по пробуждению Лиля обнаружила, что свекровь так и осталась во сне… Худощавая, тихая женщина с улыбающимися глазами…
Ничего общего с обывательским понятием «свекровь», как чего-то монстроподобного, она не имела. Наоборот, осталась в памяти Лили воплощением деликатности и какой-то старинной изысканной интеллигентности. И дело было вовсе не в том, что свекровь знала в совершенстве французский и итальянский и была специалистом по искусству раннего Возрождения, словно заведомо парила в эмпиреях. Вовсе не в этом. Просто свекровь обладала каким-то нутряным сознанием того, что делать можно, а что нельзя. Она никогда не входила в комнату внучек без стука, а если у тех собирались маленькие подружки, то вообще превращалась почти в тень. Осторожно постучится, невесомо пройдёт к столу, поставит поднос с чаем и пирожками, приветливо улыбнётся и так же невесомо растворится. На ошарашенное хлопанье глазами юного племени отвечала просто и кротко:
— Гостю честь и место. Если у тебя гости, так им надо внимание уделить, а не в кухне возиться. А мне нетрудно и приятно. Пирожки-то понравились?
Вопрос был излишним. Блюдо опустошалось молниеносно, а в глазах внучкиных подружек надолго застывало выражение изумления и тоскливой зависти: «Нам бы такую бабушку!»
Лиля не помнила, чтобы хоть раз к приходу после работы её не ждал накрытый стол на кухне. Снедь была нехитрая — суп, котлетка с пюре или вермишелью, зелень. Но свекровь умела оформить это так, будто накрывала стол в Версале. Льняная серая скатерть с красной прошивкой, фарфоровые тарелки, салфетки. Свекровь не признавала клеёнок, суп подавала, несмотря на все смешки и уговоры, только в супнице. Даже для горчицы у неё находилась пузатая фарфоровая баночка с крышкой в виде головы льва.
— Мама, зачем всё это? Зачем этот пафос, когда мы едим котлеты из кильки, даже курятина нам не по карману? — иногда срывался сын. — Тебе своих рук не жалко или Лилькиных — все эти скатерти-салфетки стирать?
— Будет день, будет и пища, — с улыбкой, но твёрдо отвечала мать, и верилось: она знает что-то такое, для чего будут уместны и нарядная яркая скатерть, и крахмальные салфетки, и фарфоровая посуда.