И вот она стояла под окнами барака, стрелки на часах подходили к полуночи, и женщина совершенно не представляла, что ей теперь делать.
Она не поверила Людмиле. Точнее, не поверила ей до конца. Злой язык чего только не скажет… Но все-таки та говорила так яростно и убежденно, что Наташа была озадачена.
«У нее должны быть веские причины ненавидеть Татьяну. Она говорит так, будто хорошо ее знает, а откуда? Они, конечно, не подруги, даже вряд ли близкие знакомые. Не могу себе представить, что Татьяна ходила к ней в библиотеку. Она ничего, кроме иллюстрированных журналов, не читает. И откуда она знает, что Татьяна тоже видела парочку? Может, Татьяна тоже была на улице, когда Людмила сделала свое открытие? Но библиотекарша могла просто ничего не заметить…»
Из окон первого этажа понеслась нестройная песня, потом раздался женский визг, моментально прервавшийся звоном посуды и градом ругательств. Наташа слегка поежилась. Вертеп. А там, наверху, беззащитная Татьяна с маленькой дочкой. Каково ей жить в такой обстановке? И деваться некуда.
Наверху, в одном из темных окон, мелькнул свет. Потом осветилась вся комната – Наташа разглядела цветочный узор на занавесках. К окну приблизилась тень, затем ушла вглубь. Наверняка хозяйку разбудил шум внизу.
«Никогда еще не чувствовала себя так глупо, – думала Наташа. – Встречаюсь со случайными людьми, расспрашиваю их, выворачиваюсь наизнанку… И вот сейчас стою под чужими окнами и думаю – войти, не войти…» Она никак не могла привыкнуть к подозрительным взглядам, которые бросали на нее в последнее время. Пожалуй, одни сестрички отнеслись к ней тепло и были готовы помочь, но они-то и были самыми бесполезными помощницами. «А прочие? Одни считают меня за дуру, другие – за сумасшедшую. Даже собственный муж держится как-то странно, после того как узнал о часах…»
Окна наверху все еще были освещены. Залихватская песня смолкла. На первом этаже стукнуло отворяемое окно. Наташа решилась.
Дверь в сени была отперта. Женщина впотьмах наступила на какую-то миску, едва не упала и долго стояла с сильно бьющимся сердцем, пока глаза не привыкли к здешнему освещению. Почти все двери в коридор были открыты, из кухни доносился сладкий запах жареного лука. Где-то тихо, скорбно плакал младенец, будто жалуясь на судьбу, забросившую его в такое неприглядное место. Слышался мужской голос – он рассказывал какую-то бесконечную и глупую пьяную историю «про жизнь».
– Я пришел в магазин, а она мне говорит: «Чего ты очередь собрал, решайся давай, что покупать». А я ей говорю: «Я постоянный клиент, имею право». А она мне говорит: «Раз постоянный клиент, должен наизусть все знать, что тебе нужно». Ну я и взял водку и пиво, подумаешь, краля какая… Обидно! Уже и задуматься нельзя!
Наташа с трудом отыскала лестницу и взобралась на второй этаж. Постучала в дверь.
Шаги, а потом спокойный, даже излишне спокойный голос:
– Мы спим.
Татьяна говорила так напряженно, что было ясно – ничего хорошего от такого позднего стука она не ждет. И Наташе снова стало ее жаль.
– Это снова я, – вымолвила она. – Извините, что поздно, но у вас окна горят… Я проходила мимо.
Последовала пауза. Наташа ожидала, что дверь немедленно будет отворена, но Татьяна неожиданно повторила:
– Мы уже легли. Давайте увидимся завтра утром. В библиотеке.
– Но… – пробормотала Наташа и осеклась. Ей явственно послышался мужской голос за дверью. Мужчина что-то кратко спросил, и тут же установилась тишина, будто на него цыкнули. Внизу, еле слышно, продолжал плакать младенец. Он постепенно успокаивался – наверняка его все-таки взяли на руки и теперь утешали.
– Тогда я приду завтра, – сказала наконец Наташа. – Во сколько?
– Да как хотите. Как только откроется библиотека.
– В голосе слышалась все та же деланная учтивость. – Извините, но у меня спит ребенок, я не хочу его будить.
Наташа в свою очередь извинилась и отошла от двери. Она не была удивлена мужским голосом за дверью – вовсе нет. Скорее, удивлялась себе. «Она показалась мне такой монашкой, а вот… Какая же я все-таки глупая! И почему всегда сужу о людях по первому впечатлению? Татьяна привлекательная женщина, хотя уже и не молода. Почему бы ей не иметь личной жизни? И уж конечно, она не желает, чтобы в эту жизнь кто-то врывался, да еще в такое позднее время».