Правая рука отказывается мне служить: но левая, как это всегда бывает, обретает новые силы. Не дожидаясь приказа от меня, она срывает с груди крест и вонзает его волку в загривок. Крест входит так легко, словно бы был заточен и раскалён. Лапы волка на миг подкашиваются — но этого мига мне хватает, чтобы броситься бежать по первой попавшейся на глаза тропке.
Я не тешу себя напрасными надеждами. Волка-оборотня не убить одним ударом; Элеонор вытащит крест, и они оба пустятся за мной в погоню. Жажда мести придаст им сил, а мне силы взять негде… Не отыскать дороги… Не найти укрытия…
И тут, словно наперекор моим мыслям, деревья расступаются, открывая тускло светящуюся в лунном свете церковь.
Закон жанра: ночью в церкви гораздо опаснее, чем в лесу. Особенно в церкви Гримроуд-парка, от которой, по слухам, по округе и расползлось зло. Да и сама по себе она не выглядит гостеприимной. Две узкие башни, тянущиеся к небу, напоминают клыки — не самая приятная ассоциация в моём положении. Однако сзади ко мне приближаются вполне реальные клыки, и у меня нет другой дороги, кроме как внутрь.
В готический храм. Где мой электрический ёжик?
Я толкаю дверь… и на мгновение мне кажется, что я ослеп, оглох и обезумел.
Ни в каких ёжиках необходимости нет. Со всех сторон в меня летят лучи света, режущие глаза больнее, чем зубы оборотня. Голова раскалывается от визга и воя, в котором я через несколько секунд угадываю пение. Тут же я вижу и самого певца: он мечется по сцене, занявшей место алтаря, и крутит перед лицом микрофон, словно бы примеряется его перегрызть. Его скулёж сопровождает вовсе не орган, а тройка электрогитар, которые дёргаются в руках музыкантов наиболее похабным образом.
А между мной и этими сумасшедшими беснуется чёрно-бело-красная толпа.
Я пытаюсь зажмуриться; но тот, кто снится, всё равно видит их лица. Мертвенно-бледная от пудры кожа; чёрные круги под глазами, расползающиеся на пол-лица; беспорядочно висящие комья спутанных волос; кожаные шипастые ошейники, встречающиеся здесь столь же часто, как галстуки-бабочки на светском приёме; и глаза, такие же чёрно-бело-красные, как и вся эта орда, глаза, в которых не осталось ничего человеческого.
Это не люди: это нежить. Высокий парень в наброшенном на голое тело кожаном жилете — выпирающие рёбра, оскаленные зубы, чёрные провалы глазниц; не человек, а лишь остов человека. Девушка, лицо которой белее мела, с одним лишь неестественно красным пятном губ; голодная кровопийца. Существо непонятного пола, чьё лицо прошито кольцами и булавками; новое чудовище Франкенштейна. Совсем маленькая девочка в белом балахоне — она не нуждается в гриме; её искажённой бессмысленной жестокостью лицо и так просится на афишу фильма ужасов. И это лишь те, кто заметен сразу; обыкновенных растрёпанных ведьм, гривастых оборотней и бледных призраков здесь десятки, если не сотни. И все они извиваются в такт музыке, как черви в котле, виснут на шее друг у друга и взасос целуются с такими рожами, на которые и смотреть противно.
На моё плечо ложится скользкая когтистая лапа. Я то ли охаю, то ли ору во весь голос — в пронзительной музыке не разобрать. Лапа оказывается блестящей кожаной перчаткой со стальными накладками и принадлежит бритой наголо девице в коротеньких шортах и чёрных лентах поперёк груди. В её ноздрях висят кольца, от которых к серёжкам идут тоненькие цепочки. Её глаза настолько мутны, что я не уверен, на меня ли она смотрит.
— Потанцуем? — по её губам читаю я. Не дожидаясь ответа, она прижимается ко мне бёдрами, начиная двигаться в ритм оглушительным басам. В том же ритме начинает пульсировать рана у меня на плече, оставленная клыками волка.
Человек, укушенный оборотнем, рано или поздно сам превратится в оборотня. Я чувствую, что если останусь здесь, то превращение завершится в считанные минуты. И отшвырнув бритоголовую, я бросаюсь к дверям. Снаружи меня ждут всего лишь двое чудовищ; здесь же их сотня. Я снова вываливаюсь в готический вымысел, оставляя готическую реальность за спиной.
Снова — тьма, слегка разбавленная лунным светом. Снова — шелест ветвей, где каждый листик пытается подражать звуку шагов. Снова — безумный бег туда, куда глаза глядят; но на этот раз я не ощущаю даже лёгкой усталости. Ведь это не я бегу, а тот, кто снится. Он знает дорогу не лучше меня, но ему легче следовать той роли, которую написал Бенни…