Картина перед глазами постепенно обретает чёткость. Забавно: одно и то же происходит и тогда, когда просыпаешься, и когда засыпаешь…
Нет, я не вижу каких-то новых деталей. Белое у меня над головой остаётся всё таким же чистым, чёрное под ногами — таким же грязным. Просто я начинаю понимать, что стою на крыше дома, один на один с небом. В нём не видно солнца, и оно кажется холодным, словно ранней весной — и всё равно невыразимо притягательным.
Я делаю несколько шагов вперёд, нерешительно подхожу к краю крыши и… Мне стоит немалых усилий не отшатнуться. Земля так далеко, что у меня кружится голова. Люди, бродящие внизу, кажутся настолько меньше муравьёв, насколько те меньше людей. Никто из них не поднимает взгляда, не замечает меня: ещё бы, чтобы увидеть крышу этого дома, нужно задрать голову так, что шапка свалится. Но даже если бы крыша была от них всего лишь в нескольких метрах — кому понадобится на неё смотреть? Особенно тем людям, которым неинтересно смотреть даже на небо…
Я вижу ещё один дом, прямо напротив моего. Дорога, разделяющая два строения, сверху кажется ниточкой — но расстояние между крышами выглядит пропастью. Стена уходит вниз отвесным обрывом; вся она сложена из красно-бурых кирпичей, и в ней нет ни окна, ни просвета. Неужели кто-то мог выстроить такой небоскрёб с полностью глухой стеной?.. Но вот я поворачиваю голову и вижу ещё один дом, стоящий ко мне углом. Обе стены, доступные моему зрению — такой же кирпичный монолит. Невозможно даже сосчитать этажи, хотя счёт наверняка перевалил бы за сотню. Ни окон, ни дверей… И в крыше, на которой я стою, тоже нет никаких отверстий. Между мной и людьми, ползающими внизу — только гигантские кирпичные коробки и воздушный океан. Всё вокруг столь же подавляюще огромно, как на приснившейся мне когда-то площади гигантов — только ещё более безлико.
Я один. Только небо. И птицы.
Но на этот раз одиночество не успевает заключить меня в свои бесплотные объятия. На противоположной крыше появляется девушка. Я гляжу на неё и не могу поверить своим глазам, которые упорно говорят мне, что это Магда.
Та ли это, кого я видел на вечеринке у Эл? Та ли это, которая, казалось, считала нескромностью открытый взгляд, брошенный на человека? Та ли это, которая прятала свои синие глаза и даже не дала мне возможности запомнить свой голос? Теперь она не прячет ничего, стоя на крыше в дерзкой, первозданной наготе; её волосы отброшены назад и легко колышутся на ветру. Далеко внизу ходят люди, но они заботят её ничуть не больше, чем она — их; впрочем, даже если бы они столпились на улице, глазели бы на неё и показывали пальцами, это не стёрло бы с её лица гордо-отрешённого выражения. Да и зачем бы им глазеть на Магду? Что может быть естественнее женской красоты, не облачённой ни во что иное, кроме потоков воздуха? Ханжество, прячущееся за личинами Скромности и Стыда, осталось там, внизу, стиснутое кирпичными стенами; до этих крыш ему не допрыгнуть никогда.
Ого! Это не мои мысли: это вкладывает Магда в сознание всех персонажей своего сна. И, признаться, я чувствую, как от моей собственной личности остаётся всё меньше — гораздо меньше, чем в других снах. Здесь нет декораций, украденных из чужих пьес, нет неуклюжих имён, которые нужно натягивать на себя, как неудобные театральные костюмы — но именно здесь я становлюсь совершенно другим. Здесь — мир, полностью созданный Магдой, открытый и блестящий, как её обнажённое тело; ничто не напоминает мне обо мне-прежнем. И только где-то в глубине души, далеко-далеко, дальше, чем улица между домами, звучит внутренний голос: вот тебе и скромница Магда… Вот какие черти водятся в этом тихом омуте…
Я гляжу на неё, не отрываясь, пока наши взгляды не пересекаются. Внутренний голос, полузадушенный, кричит: отвернись, дурак, перед тобой девушка без одежды, а ты стоишь, как ни в чём не бывало! Сам дурак, отвечаю я ему. Не понимаешь, что ты не перед случайно открывшейся дверью в женскую раздевалку, что не нужно ждать визга, оскорблений и пощёчины, что девушка перед тобой имеет такое же право быть обнажённой, как античная статуя… И Магда, словно подслушав мой разговор с глупым внутренним голосом, улыбается мне — одними своими синими глазами. Но в этой улыбке мелькает нечто, похожее на снисходительность. Адресована ли она мне — или тому, кто внутри меня?..
Я придвигаюсь ближе к краю крыши, ближе к ней. Осторожнее, шипит внутренний голос. Заткнись, говорю я. Теперь и губы Магды тоже улыбаются — мне; а глаза её уже смеются — над внутренним голосом. Она шагает вперёд… но ведь она и так стоит на самом краю, и под её ногами ничего нет, кроме пропасти… Ничего нет… Нет!..