Ольга села в нескольких метрах от Николая и, несмотря друг на друга, они вместе подняли свой взгляд на величественную луну. Коля лишь мельком взглянул и голова, его, была полна вопросов, как никогда.
— Зачем ты пришла? — спросил Николай, уставившись на луну.
— Отец попросил принести тебе булок и его фирменного пойла, — объяснилась она, пододвигая к нему корзинку.
— И почему ты согласилась, зачем села? — измученно протянул он, будто уже мертвец.
— Согласилась, потому что люблю отца, а села, потому что луна красива, а ещё ты один сидишь, — пояснила она. Её тон и речь была не такой злостной, как при первой встрече и Николай это заметил сразу.
— И тебе не всё равно?
— Нет. Я видела, что ты делал это нехотя, ты убил солдат, пытавшихся изнасиловать мою подругу, пытался спасти детей и одного спас, а ещё едва сдерживался, чтобы не расстрелять коменданта, — спокойным и приятным тоном сказала Оля.
— В молодости я дал присягу и уйти со службы могу только в старости, — пояснил он вновь. — Откажусь от службы сейчас и меня расстреляют, а с этим расстрелом замучают и близких, хоть их мало.
— Прости меня, что я так грубо с тобой обошлась в начале, хотя… не надо было так нагло глазеть. — усмехнулась она от удивления Николая. — Да-да, я всё видела, не такая уж и слепая.
— И многие меня уже ненавидят? — коля схватил булку и слегка откусил.
— Многим Людомир рассказал твою историю и немногие понимают, что ты делал это не по своей воле, а остальные упёрты в своих суждениях, как бараны. Никто конечно напрямую тебе это говорить не будет, ибо многие боятся тебя — расстрелять ведь можешь. Эй, не дрожи ты так.
— Оно само, — ответил он, едва держа скупые слёзы и удивляясь дикой дрожи в руках.
Ольга сделала то, чего Кастильский ожидал меньше всего — на взялась за его руку и нежностью своих рук успокоила нервозную дрожь. Знаю, что такое обычно бывает в сказках, но чем это не сказка? Тёмное и, моментами, спокойное сказание о Карателе Кастильском. Они любовались луной и опустошали настойку Любова до самой ночи, пока сам старик не застал их на моменте поцелуев и погнал обоих домой, словно подростков.
Спустя несколько дней…
Кастильский наблюдал за залитым багровым светом кукурузным полем, которое последнее время стало подвергаться порче хулиганов или лесных зверьков. Возможно это были смелые вороны, которым пугало был не столь страшно. За спиной у него была винтовка, на поясе старый пистолет, а сам он был облачён в обычную одежду: белая рубашка и тёмные элегантные брюки, которые ну совсем не подходили под местность. За его спиной дети играли в солдатиков и часто кричали друг на друга, ругались, не решив, кто кого убил.
Он и дальше бы стоял так, да глядел на поля, леса, на солнце, чьи багровые лучи светили сквозь верхушки сосен, но увидел он в поле движение: он взял изо спины винтовку и медленно подошёл к границе поляны и тропы. Тропа находилась куда выше, чем сами поля, потому разглядеть всё было очень легко, однако, в полях копошилось что-то маленькое, будто ребёнок, а может и обычная серая лиса. На крики и зовы оно не обращало внимание. Затем один из детей спросил:
— А кому вы кричите? Там ведь никого нет! — высоким тоном спросил он, едва выговаривая слова.
— Там кто-то в полях бродит, ему я и кричу, — добро ответил Коля.
— Но там никого нет…
Николай промолчал. Несмотря на низкий рост, ребёнок вполне мог видеть поляну. Крикнув последний раз, да не получив ответа, он спустился в кукурузный лес. Он примерно помнил, что незнакомец находился справа от пугала, в нескольких метрах от него. По пугалу он и ориентировался. Очень быстро он вышел к самому пугалу и прошёл несколько шагов вправо. Там, где кто-то стоял, да и в близи, не было никого. Он стоял недолго и, когда собирался уходить, услышал позади детский голос:
— Дядя Коля? — хоть голос и был обычный, он заставлял кровь холодеть.
Николай быстро обернулся и увидел перед собой обычного мальчика лет девяти. Его лицо, вроде, было ему знакомо, но таилось где-то в глубине мозга. Смотря на него, он чувствовал необъяснимую вину перед ним.
— а, дядь Коль? — вновь спросил он.
— Что? Что ты тут забыл, мальчик?
— Как что? Пришёл напомнить о былой жизни палача, — сказал он, положив голову на плечи, — разве ты меня не помнишь? Я — Рома, которого ты ещё шоколадками кормил.