— А каким ты был до революции и войны?
— Как и, наверно, любой подросток того времени, я легко поддался красноречию оппозиции. Сначала я восхищался Лениным, но потом моё внимание привлёк Огнев. Я слепо верил в идеалы, о которых он говорил. Верил в них даже когда в руки дали винтовку, а на голову надели каску. Верил, когда лично расстреливал свою же семью… — по его щеке прошлась скупая слеза. — Всё ещё озабоченный этими идеалами, я отправился на войну. С кем я только не воевал! С Русскими, Арийцами, Франками и другими! Война уже шла к концу, когда меня назначили в Лагерь Смерти, где я пытал и убивал дезертиров и военнопленных и срали мы на Женевскую Конвенцию! В общем, я был таким же, как и ты, только вдвойне глупым.
— Насыщенная у тебя была жизнь, — заметил Марк. — Не завидую я тебе.
Наступила тишина. Николай понимал, что наговорил много лишнего. Наговорил то, за что его можно смело расстрелять. В его голове всплывали много безумных идей. И одна из них была идеей о том, как убить Марка. Он глянул на лицо молодого парня и убедился, что он не будет докладывать властям, да и кто ему поверит? Наверняка, ему до этого нет дела, и он думает лишь о том, как выжить. Вновь он глянул на пыльное зеркало и в голове всплыло туманное воспоминание, когда он расстреливал свою семью. Воспоминание с каждой секундой становилось всё реалистичнее, пока не раздался звук от струн. Марк где-то откопал укулеле. Хоть и до искусника ему было далеко, и он часто промахивался по струнам, игра его казалось весьма красива. Юный шофёр, умело водящий машину, хорошо играющий на маленькой гитаре и приятный слушатель — именно эти качества отложились в голове Николая.
И скачет путник по тропинке лихой,
Сквозь леса, да поля, реки и моря!
И демон его всё хочет той крови,
Крови невинных и девы златой!
И конь его верный, чёрный, как ворон;
И меч его крепкий, острый, как жало!
И сам он хорош, как истинный воин
По слову его горят города;
Под взглядом его падут небеса;
И творец он несчастный,
Некормленый волей, любовью отца,
Зато злодей он великий, сравнимый судьёй;
Да чести не знавший, нацист он позорный.
Николай был весьма удивлён спетому стиху. Мелодия была весьма проста и не требовалось сложных аккордов. Мелодия имела слегка героический стиль, но сменилось угрюмостью на последних строках, которые Николай представлял в голове.
— И про что она?
— Честно? Не знаю! Когда-то мне цыганка на вокзале наговорила, что прибудет скоро из ада немец и устроит самый настоящий ад у нас. Что-то мне про него наговорила, а я с годами умудрился сочинить стих.
— А играть где научился?
— Дома. Отец подарил укулеле и книгу-учебник, по которой я и учился, — поведал Марк.
— Весьма неплохо, для самоучки! — искренне похвалил Кастильский.
— Спасибо, — улыбнувшись, он отложил инструмент в сторону. — мне вот интересно, что же так повлияло на тебя, почему ты изменился?
— Появился в жизни тот, кто верил в меня до последнего и заплатил за этой веру своей жизнью, — с безумной улыбкой, рассказал Николай. — Ладно, уже стемнело. Мы оба устали, поэтому давай-ка уже ложится.
Марк согласился.
Они слегка убрались, чтобы можно было спать на кровати и на диване. Марк улёгся на диване, а Николай скромно прилёг на кровати, даже не укрывшись. Ему было некомфортно, осознавая, что в этой кровати спала зарубленная бабка.
Николай умылся водой из бочки, стоящей позади избы. Он с хмурой миной опёрся об бочку и глядел в нескончаемые поля. Марк уехал рано утром, когда Николай ещё спал и, вместо прощаний, оставил записку, которую Коля так и не удосужился прочитать — уж остро голова у него болела, потому он сразу понёсся умываться.
Где-то на одиноких деревьях, стоящих среди полей, пели разные птицы. Их звонкое пение доносилось аж до деревни и мелодией охватывала её кольцом. Поля, что очень редко, были залиты ярким солнечным светом. Весьма неплохо, для сентября! В деревне царила суета. Толи цыгане опять приехали и стоит с ними разобраться, толи умер кто, а может так всегда. Николаю было, в какой-то степени, даже всё равно — его волновал бунтующий, от двухдневной голодовки желудок.
Надев белую рубаху, он скрылся от лёгкой жары в доме. Его ужасал тот факт, что даже в доме не нашлось каких-то солений. Обыскав немногочисленные шкафы и печку, он нашёл лишь уголь и настойку. Озадаченный палач уставился на старый ковёр и вспомнил, что в таким домах, обычно, есть погреб. С этим он вспомнил один момент на войне…