На привале Антон, наконец, спросил Тимофея о том, что давно крутилось на языке:
— Слушай, а ты отчего так расстроился, когда та штука сработала? Или у тебя тоже был вопрос?
— Не вопрос, желание, — грустно сказал Тимофей. Он все никак не мог смириться с несправедливостью того, что Алатырь-камень нашел именно Антон и слегка дулся на него за это.
— А что, у вас там, в будущем, разве не все проблемы решены? — продолжал пытать Антон. — И что же ты хотел такого несбыточного?
— Счастья! Всем! Поровну! И чтоб никто не ушел обиженным! — неожиданно фанатично крикнул бывший оборотень.
— О, — протянул Антон, — да ты, брат, я смотрю, Стругацких обчитался. А что, они и у вас известны?
— Да не очень, но у меня дед тоже историк, специализируется на двадцатом веке. И мне кое-что дает почитать и объясняет непонятное.
— Видно, счастье недостижимо при любом уровне развития цивилизации, — сделал философский вывод Антон, порадовался, какой он умный и поднялся с травяной подстилки. — Ладно, пошли дальше. Хотя нет. Есть хочешь?
Тимофей сглотнул наполнившую рот слюну и кивнул, а потом как бы промежду прочим поинтересовался:
— А что? Баба-Яга в дорогу что-то дала или самим добывать придется?
Антон жестом ловкого фокусника достал из заплечной сумы кусок ткани, легким взмахом расстелил прямо на траве и пригласил:
— Прошу к столу! — Он по сказкам знал, что скатерть-самобранка чрезвычайно проста в эксплуатации.
Тимофей посмотрел на него, как на идиота, а затем оба они уставились на пустой «стол». Накрыть поляну красиво не получилось — застиранный кусок полотна был девственно пуст. Обескураженный Антон пожал плечами. Сломалась, что ли? Так ведь волшебные вещи вроде вечные. Может, сказать что-то надо?
Оказалось, не надо, потому что скатерть сама подала голос, да еще такой недовольный:
— Что, зараза, самой лень готовить? Так сиди голодная! Ишь, моду взяла, как что, так меня сразу дергать, не ресторан, чай!
Тимофей захохотал так, что с ближайшего дерева взлетели перепуганные птахи. А Антон продолжал тупо смотреть на скатерть, которая вещала с прежним темпераментом:
— Еще и мужика в гости притащила, еды не настачишься! Не буду гостя твоего кормить, и не уговаривай!
— Скатерть-самобранка! Ой, не могу! — никак не мог успокоиться оборотень. — А инструкцию тебе Баба-Яга положить не догадалась, как с такой сварливой кухаркой управиться? Под такой аккомпанемент кусок в горло не полезет, точно! Ой-ей-ей!
Антон побагровел, его мужская гордость оказалась сильно уязвлена. Понятно, кто ж голодного мужика дразнить станет, только глупая скатерть, которой все равно на кого орать. Парень изо всех сил хлопнул по импровизированному столу ладонью, чуть руку не отбил и зло сказал, угрожающе растягивая слова:
— Таааак, не понял! Ну, ты, чудо заморское, быстро дай пожрать двум мужикам, и не скупись, пока я тебя на ленточки не распустил и по деревьям бантиками не позавязывал!
Скатерть замолкла, переваривая услышанное. Что уж там она себе надумала, только стол стал быстро заполняться посудой с различными яствами, а скатерть залебезила:
— Извините, извините, как же сразу-то хозяина не признала, сейчас все в лучшем виде будет сделано! Кушайте, мои дорогие, кушайте на здоровье! Как приятно, когда у мужчин хороший аппетит!
— То-то же! — расслабился Антон. — Давай, Тим, чем бог послал! И отдыхать, а потом дальше пойдем.
Бесцельное блуждание по лесу, пусть даже такому уютному, надоело. Спасательная экспедиция зашла в тупик, а день клонился к вечеру, и пора подумывать о ночлеге.
Внезапно лес расступился, в просвете блеснула лазурная гладь воды, и Антон с Тимофеем вышли на берег лесного озера, в которое впадал их ручеек, ставший к тому времени гораздо шире, чем в начале.
— А теперь куда? Птаха здесь явно нет, — произнес Антон, поворачиваясь к слегка отставшему Тимофею. Тот неотрывно смотрел на большую живописную птицу с человеческим лицом, которая, нахохлившись, меланхолично покачивалась на ветке ракиты, склонившей ветви к воде.
Увидев людей, птица оживилась, развернула крылья, которые были покрыты постоянно меняющимся, как в калейдоскопе, узорами, кокетливо стрельнула глазками в их сторону, улыбнулась и… запела. Из ее горла полились чарующие звуки — мелодия, трель — это невозможно было описать.
Антон остолбенел, более удивительного и прекрасного голоса он никогда не встречал. Птицу хотелось слушать и слушать, чувствуя, как душа отрывается от тела и уносится в заоблачные выси, потому что обещало пение неземное блаженство.