Господин Луиджи затих, но так и не сомкнул глаз до самого рассвета.
Когда же рассвело, первым делом он устремился в мастерскую.
Дверь была заперта снаружи, как он и оставил ее, однако, войдя внутрь, он не нашел там ни души.
Таинственный незнакомец пропал, как будто просочился сквозь стены.
— Так я и знал! — воскликнул мастер, схватившись за голову. — Он обокрал меня! Хитрый мерзавец утащил мои запасы серебра для амальгамы и остальные припасы!
Однако, проверив свои шкафы и сундуки, мастер убедился, что ничего из них не пропало. Только немного припасов было истрачено — не больше, чем нужно для изготовления одного зеркала.
Больше того — в мастерской царил идеальный порядок.
Только один предмет оказался не на месте — красивое резное распятие, которое отец мастера привез из Испании, распятие, освященное в Сантьяго-де-Кампостелло, упало со стены и лежало на полу перевернутое.
Мастер Луиджи повесил распятие на прежнее место и только тогда подошел к рабочему столу, на котором лежал некий предмет, накрытый тонким шелковым платком.
Подняв этот платок, мастер не смог удержать восхищенного возгласа.
Это было зеркало — и какое зеркало!
Здесь, на острове Мурано, трудно было кого-нибудь удивить тонкой и изящной работой, но ничего подобного мастеру Луиджи прежде не приходилось видеть.
Зеркало было удивительно прозрачное, в оправе из светлого, тускло блестящего металла, очень похожего на серебро, но не из серебра, а из какого-то незнакомого, удивительного металла.
Ручка у него была из такого же металла, и эта ручка представляла собой ветку дерева, усыпанную серебристыми цветами и листьями. И из переплетения цветов и листьев кто-то смотрел на мастера Луиджи, чьи-то маленькие пронзительные глаза…
Мастер пригляделся и понял, что там, среди серебряных листьев, прячутся крошечные фантастические зверьки. Подобных зверьков видел он в книге своего соседа, в удивительном, ярко раскрашенном бестиарии. Эти зверьки были сделаны совсем как живые — и как живые они смотрели на него, Луиджи, как будто хотели что-то ему сказать.
Мастер Луиджи с трудом отвел глаза от серебряных зверьков и взглянул на само зеркало.
Его оправа тоже представляла собой две серебряные ветки, охватывающие зеркало с двух сторон, только удивительных зверьков на них не было.
А в середине, в обрамлении серебряных ветвей, лежало само зеркало. И какое же удивительное было это зеркало! Такое прозрачное, такое чистое, как будто в серебряной раме был заключен овал чистого воздуха, овал прозрачного, чуть голубоватого, невесомого неба — такого, каким оно бывает над Венецией только в июне. Только по самому краю этого овала зеркало было окаймлено узкой фаской, отсвечивающей радужным алмазным сиянием.
И это удивительное зеркало звало, манило мастера Луиджи, оно словно шептало ему едва слышным заговорщицким шепотом: загляни в меня! Только во мне, только в моей прозрачной глубине ты увидишь свое настоящее, подлинное лицо! Только во мне ты увидишь, что ждет тебя, увидишь свое будущее!
И мастер Луиджи заглянул в зеркало.
Он заглянул в зеркало — и в первый момент увидел свое собственное лицо, лицо нестарого еще, довольного жизнью, полнеющего человека, хозяина процветающей стекольной мастерской. А что же еще можно увидеть в зеркале?
Правда, он увидел свое лицо так отчетливо, так ясно, как никогда прежде не видел его ни в каких других зеркалах.
Он увидел каждую морщинку, каждый крошечный угорек, каждый прыщ на этом лице, увидел нездоровую желтизну кожи, крупные поры, глубокие складки у крыльев носа, красноватые прожилки, увидел прячущиеся в глазах тоску и страх перед старостью, увидел выражение наивной хитрости, скупости и расчетливости. Ему не очень понравилось то, что он увидел, но в этом не было ничего особенно страшного. Обычное лицо обычного человека, не хуже и не лучше других. Хотя… хотя, пожалуй, хуже многих.
Эта неожиданная мысль промелькнула в голове мастера Луиджи — и тут же исчезла, потому что с отражением в зеркале стали происходить какие-то удивительные вещи.
Отражение начало стареть, стареть… вот ему сорок пять… пятьдесят… пятьдесят пять лет…
Лицо в зеркале стало более уверенным в себе, но в то же время более подозрительным, надменным. Легкий оттенок скупости расцвел на нем пышным цветом, цветом старческой отвратительной скаредности, в глазах проступили злоба и раздражительность. Но самое главное, самое неприятное, что увидел на своем лице мастер Луиджи, было белесое пятно на правой щеке.