— Заметано! — весело сказала Надежда.
Недалеко от станции Удельная, за высоким забором, отделяющим от внешнего мира третью городскую психиатрическую больницу имени Скворцова-Степанова, называемую в народе «скворечником», стоял окруженный столетними липами одноэтажный дом. Дом этот на плане больницы был обозначен как седьмой корпус, однако больничные санитары, известные склонностью к черному юмору, называли этот дом овощехранилищем, поскольку в нем содержались совершенно безнадежные пациенты.
Вдоль всего седьмого корпуса проходил длинный полутемный коридор, по обеим сторонам которого находились железные двери с фамилиями пациентов. Впрочем, на одной двери таблички с фамилией не было.
За этой дверью был короткий тамбур, а за ним — еще одна металлическая дверь.
За этой второй дверью находилось помещение, представлявшее собой нечто среднее между больничной палатой и тюремной камерой.
Через крошечное окошко, расположенное под самым потолком, в эту палату (или камеру) проникала малая толика дневного света. И в этом скудном свете можно было разглядеть брошенный на пол тонкий полосатый тюфяк, похожий на собачью подстилку, на котором лежал, скорчившись в позе эмбриона, обитатель палаты.
Это был старый, очень худой человек с длинными, спутанными седыми волосами и тощей, как у цыпленка, шеей. Человек этот лежал, уткнувшись носом в стену, и не издавал ни звука.
Вдруг человек на тюфяке насторожился, словно услышал далекий, зовущий его голос. Голос, слышный только ему одному. Спина его вздрогнула, по ней пробежала короткая судорога. Он приподнялся, повернулся лицом к двери, прислушиваясь к этому далекому голосу. Лицо его — морщинистое, пергаментно-желтое, с большими бледно-голубыми глазами — запрокинулось, словно он вглядывался во что-то невидимое. Вдруг бледно-голубые глаза потемнели и расширились от ужаса, тощее тело больного затряслось, кривые костлявые пальцы заскребли по тюфяку. Рот его приоткрылся, из него вырвался хриплый, тоскливый, душераздирающий вой, напоминающий волчий вой, разносящийся над зимним, заснеженным полем.
— Опять воет! — проговорил с застарелой ненавистью проходивший по коридору санитар. — Да когда же он угомонится!
Санитар подошел к двери без таблички и несколько раз ударил в нее кулаком. Вой, однако, не прекратился — напротив, он стал еще тоскливее, еще безысходнее.
— Да чтоб тебя… — Санитар открыл ключом первую дверь, вошел в тамбур, попытался открыть вторую дверь, но тут вспомнил, что сперва нужно запереть первую, наконец попал в палату (или камеру — это уж кому что больше нравится).
Тут-то вой и прекратился.
Санитар сделал два шага, наклонился над неподвижным телом пациента и увидел, что тот мертв.
— Угомонился! — проговорил он со странным удовлетворением.