Тщетно пытаясь отвлечься от ужасных мыслей, я решаю сделать несколько записей касательно своего окружения — насколько получится при столь слабом освещении.
Сперва я заношу в блокнот имена обитателей всех гробниц в центральном зале; последним в списке значится Джулиус Верней Дюпор, двадцать пятый барон Тансор, двоюродный дядя миледи, передавший ей в наследство титул и состояние, — человек, некогда обладавший несметным богатством и огромным политическим влиянием, а ныне превратившийся в иссохший труп, в какой скоро превращусь и я, если никто не придет на помощь.
Затем я перехожу в смежное помещение и останавливаюсь перед погребальной нишей с прахом Феба Даунта, чтобы переписать в блокнот выбитые на плите слова:
Здесь покоится
Феб Рейнсфорд Даунт,
ПОЭТ И ПИСАТЕЛЬ,
любимый сын преподобного Ахилла Б. Даунта,
пастора Эвенвудского прихода.
Родился в 1820 г.
Жестоко убит 11 декабря 1854 г.,
на тридцать пятом году от рождения.
Надпись на соседней погребальной нише, напротив, совсем короткая, но тотчас привлекает мое внимание:
Лаура Роуз Дюпор
1796–1824
Sursum Corda
Так значит, здесь покоятся бренные останки первой жены лорда Тансора, бесподобной красавицы, чей портрет, висящий в переднем холле усадьбы, пленил мое воображение с первого взгляда и впоследствии продолжал оказывать на меня сильнейшее магнетическое действие. Когда я стояла перед ним, порой мне казалось, будто я вижу себя саму в какой-то прошлой жизни, а порой я вдруг исполнялась странной уверенности, что знала эту женщину — знала живую, во плоти и крови, хотя воспоминания о ней были смутными, расплывчатыми, как о чем-то, оставшемся в далеком прошлом. Разумеется, такого быть не могло, ибо она упокоилась здесь за тридцать с лишним лет до моего рождения; и все же, глядя на ее прекрасное лицо, я всякий раз испытывала острое чувство родства, совершенно необъяснимое, которое влекло меня к портрету снова и снова. Теперь она тоже, как и ее муж, обратилась в кости и прах.
Нет, все без толку. Мне никак не отделаться от тягостных мыслей, неизбежно приходящих на ум при созерцании подобных памятников бренности человеческой. Захлопнув блокнот, я возвращаюсь к двери мавзолея и бессильно опускаюсь на пол, снова объятая диким страхом. Не в силах сдержаться, я начинаю плакать и плачу, плачу, покуда у меня не иссякают слезы.
Сколько времени прошло с тех пор, как миледи вернулась в усадьбу? Час? Даже больше, наверное. Я опоздаю к двум пополудни, когда она велела явиться к ней, потом пройдет еще час, и еще один. Станет смеркаться, и мавзолей, где и сейчас мало света, погрузится в кромешную тьму. Вот тогда-то начнется настоящий ужас.
Должно быть, я заснула, но сколько времени проспала — не знаю. Вздрогнув, я просыпаюсь от резкого звука, раздавшегося всего в нескольких дюймах над моей головой.
В первый момент я решаю, что это мне приснилось, но потом звук повторяется. Скрежет ключа в замочной скважине.
Я вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к двери, но она не открывается. Я замираю в нерешительности: вдруг то миледи вернулась? Лихорадочно соображаю, не укрыться ли мне в тени в глубине вестибюля, чтобы потом попробовать незаметно выскользнуть прочь. Но никто так и не входит.
Я протягиваю вперед руку и осторожно отворяю дверь.
За ней никого. На лужайке ни души, на дороге — тоже.
Дикий голубь, испуганный моим внезапным появлением, срывается с головы каменного ангела и улетает в лесные сумерки, шумно хлопая крыльями, но в остальном вокруг тишина. Я выхожу наружу, потом поворачиваюсь и смотрю на дверь.
Ключ исчез, а вместе с ним и мой неизвестный спаситель.
14
ПОДАРОК ОТ МИСТЕРА ТОРНХАУ
I
Я принимаю извинения
С бешено колотящимся сердцем я неслась во весь дух по изрезанной колеями дороге, опоясывающей парк, — вне себя от счастья, что избежала ужасной участи, но в крайней тревоге, что давно опоздала к назначенному миледи часу.
Я почти ожидала нагнать своего спасителя, но добежала до Южных ворот, так никого и не увидев по пути; подъездная аллея, вьющаяся по склону Горки, тоже была пустынна.
Достигнув Парадного двора, я, разгоряченная и запыхавшаяся, взглянула на часовенные часы. Без десяти два. Я не опоздаю к назначенному миледи времени.
— Чем вы занимались нынче утром, Алиса? — спросила она при моем появлении, беря со столика книгу Феба Даунта «Эпиметей», {5} ставшую у нее особо любимой в последние дни.
— Я провела утро за чтением, миледи.
— И что же вы читали?
— Мистера Уилки Коллинза, «Без имени», миледи.
Она кисло поморщилась и заявила в самой своей напыщенной манере:
— Я не знакома с сочинениями мистера Коллинза… Мне кажется странным, Алиса, — продолжала она, — что вы не проводите время с большей пользой для себя. Ведь вы наверняка не читали великого множества книг, дающих гораздо больше пищи уму и сердцу, чем подобные пошлые сочинения. Уверена, ваш мистер Торнхау согласился бы со мной.
Мне страшно хотелось отпарировать, что иная проза дает уму и сердцу ничуть не меньше, чем поэзия, и что мой учитель очень любит мистера Коллинза и подобную литературу, но я благоразумно воздержалась.
— Кстати, вы спросили мистера Торнхау, не желает ли он навестить вас здесь? — осведомилась она.
Разумеется, я ответила утвердительно, но сказала, что он сейчас отсутствует в Париже в связи со своими научными разысканиями.
— Ах да, научные разыскания, — промолвила госпожа. — Очень жаль, однако. Я уже нахожу вашего мистера Торнхау человеком положительно очаровательным и в своем роде загадочным, хотя мне еще только предстоит с ним познакомиться. Ну не странно ли? Итак — начнем?
Она вручила мне книгу.
— Погодите-ка…
Миледи, нахмурившись, смотрела на подол моей юбки.
— Что это? Паутина?
Я опустила глаза и с легким испугом увидела, что подол и впрямь изукрашен серыми нитями пыльной паутины, налипшими во время моего краткосрочного заключения в мавзолее.
— Полагаю — да, миледи.
— Но откуда она?
Я напрягла ум, лихорадочно соображая.
— Я завела обыкновение исследовать усадьбу по утрам, прежде чем прихожу к вам, миледи, — сказала я. — Надеюсь, вы ничего не имеете против. История — еще одна моя страсть, а здесь так много всего интересного. Сегодня с утра пораньше я спускалась в подвал часовни, там очень пыльно и темно, а я не прихватила с собой фонарь. Видимо, там я и испачкала платье. Прошу прощения, миледи, что я не заметила этого раньше.
— А что еще у вас на подоле — не грязь ли? И на туфлях тоже.
— Извините, миледи. Я сейчас гуляла в розовом саду. Мне следовало быть внимательнее.
— Ладно, неважно. Несомненно, вы были слишком поглощены мистером Коллинзом, чтобы обращать внимание на состояние вашего платья и обуви. Вам достаточно светло там? Хорошо. Мне хотелось бы послушать «Песнь пленных израильтян» и последующий цикл сонетов.