Бусинку я положил в карман, потому что кольцо излучало сильнее и сейчас более для меня важное. Я понял, откуда ко мне текла информация о белокурой сероглазой женщине, о которой расспрашивала меня госпожа Одо, — от старинного золотого кольца, которое почему-то хранится в этом японском доме.
И вновь всплыла из глубин памяти мелодия: «Я тебе расскажу о России…»
Кто сегодня злодействует в России — соловей или человек?
14. Она и я
Слуга подал мне пальто и провёл в сад. Госпожа Одо и не взглянула в мою сторону, словно не заметила, что я к ней подошёл. Она необыкновенно побледнела. Откинувшись в кресле и уложив безвольные руки на подлокотники, не мигая, смотрела в одну точку перед собой. Я понял, что она равно не видит ни цветущие розовые и белые ветви сакуры, однообразно раскачивающиеся возле кресла от ветерка, ни сплошную цепь синих и голубых горных зубцов и склонов вдали.
Слуга пригласил меня занять кресло рядом, в полутора метрах слева от госпожи Одо, но я жестом приказал ему развернуть кресло в её сторону, после чего уселся лицом к застывшему профилю моей рабовладелицы.
Мне, едва я сел, вдруг жутко захотелось заорать, отбросить ногой её кресло вместе с ней, прибить на месте слугу, сделать ещё какую-нибудь несусветную глупость. Я с трудом заставил себя сдержаться и подавил глухой и слепой взрыв эмоций в душе. Минуту спустя мне сделалось стыдно за себя: строгой, бледной, неподвижной и безразличной ко мне оставалась госпожа Одо. Может быть, она молилась. Только покоряясь воздействию её глубокой отрешённости от мира, значит, и от меня, я постепенно стал возвращаться к душевной уравновешенности и, успокаиваясь, без помех принялся разглядывать мою странную госпожу. До сего часа я старался избегать пристально смотреть на неё, разве что случайно или мельком скользну взглядом по её лицу.
Сейчас на ней были — нет, не малиновый ларинский, точнее, греминский берет, — а черная шляпка с малиновой лентой, белый шёлковый шарф, мягкий чёрный кожаный плащ, стоящий уйму денег, и чёрные сапожки. Ветерок откинул и пошевеливал полу плаща, показывая мне обрез малинового костюма и розово-серые перламутровые колготки на влекущих бёдрах, натянутые овалами колен. Тускло, матово, поблёскивали в тени под полями шляпки её глянцево-чёрные гладкие волосы, специально зачёсанные назад, точь-в-точь к форме головного убора, и мерцала, словно при бледном рассвете светлячок, одинокая искорка в тёмной непроницаемой глубине её глаза.
Я рассмотрел почти белую холёную кожу её скулы и несколько запавшей щеки, густую чёрную бровь, выпуклые неподвижные губы, чуть тронутые малиновой помадой, красиво изогнутую «японскую» линию носа, маленькую, розоватую от прохлады горного воздуха мочку уха с каплевидным бриллиантиком — и внутренне окаменел: передо мной было отражённое зеркально, повёрнутое в другую сторону по сравнению с рисунком, лицо стрелка из лука.
Я потрясённо всмотрелся: та же отрешённость, тот же отказ от своего тела, своей личности и та же ясно видимая внутренняя решимость беспрекословно подчиниться могущественной воле лишь ей одной ведомого властелина во имя достижения ясной для неё цели. Только многократ сильнее, чем у лучника, живее и выразительнее — так, как свойственно это на белом свете лишь безмерно упрямым женщинам.
Ещё через несколько безмолвных минут я почувствовал, что тело моё цепенеет, обволакивается словно бы паутиной в незримый кокон и становится в то же время высосанным, ватно-безвольным, полунаполненным, что мне не хочется двигаться, даже дышать, что мне теперь уже вообще ничего не хочется.
Я не смог сопротивляться. Сколько сумел, утишил дыхание и медленно осваивался с новым необычным состоянием.
Безгласный, безмысленный покой обволок и сковал всё мое тело, мои чувства и почти все затихающие мысли. Впрочем, нет, чувство души осталось внемлющим даже тогда, когда смолкли мысли, и только благодаря чувству души самоё душа ощутила, как её бережно оконтурили, отделили бескровно от тела, огладили, будто рассматривая, пальпируя, ощупывая и определяя, как у ценного меха, качество, а потом принялись перелистывать, словно книгу, бесценную архидревнюю сокровищницу с невесомыми от древности и нетленной мудрости пергаментными страницами.
Тогда душа возмутилась, взывая к сознанию. Сознание восстало и воспротивилось непрошеному и чуждому воздействию.
— Не надо, — услышал я голос госпожи Одо. Она не поворачивалась ко мне. Она не шевелила губами. Она вообще не двигалась. — Я не причиню вам вреда. Надо знать, что мне мешает, что ещё осталось от прежнего, не вашего, сознания… Расслабьтесь. Вспомните, как два месяца назад рассказывали мне о ваших приоритетах в ценностях семейных отношений и семейных забот… Тогда вы совершенно не откликались на вызовы души Бориса Густова. Вспомните… Вы должны смочь…