Акико не перебивала меня, лицо её выражало спокойное глубокое сосредоточение.
— Не исключаю, что во мне пробуждается, после устранения мешающих наслоений, дар предчувствия — я запомнил твои слова о нём, милая Акико… Мне очень трудно, я сейчас узнаю себя совершенно заново…
Я мучительно подбирал слова, чтобы не обидно для профессионального чувства моей целительницы довести до неё, что я пока не ожил… Я сам себе ещё не вспомнился. Зато я вдруг увидел Урал, увидел Сибирь, но тоже ничего пока не отозвалось, не ожило во мне. Не проникло извне в мою душу с воспоминаниями.
Акико время от времени отходила в сторонку для установления многоканального общения и почти не перебивала, давала мне выговориться. Я продолжал:
— Знаешь, вместе с отцом Николаем я прочёл Библию. Оказывается, христианских религий очень и очень много… Теперь я узнал об исламе и хочу прочитать Коран. В русском или английском переводе…
Но только вечером, перед самым ужином, как если бы успев с кем-то проконсультироваться, Акико сказала мне, что учтёт мою приверженность другой культуре.
— Я знаю твою культуру, — сказала Акико и поправилась. — Полагаю, что знаю. Я училась и в Европе. И всё же… Думаю, уже очень скоро мы вдвоём будем ездить по стране, чтобы и ты меня лучше понимал.
Мы с Акико вместе почувствовали, что открывается новая грань в наших отношениях, и она не разделяет, а сближает нас. И те немногие внешние изменения, произведённые Акико в нашем образе жизни: переезд на европеизированный первый этаж, превращение спортзала в цокольном этаже дома в додзё — помещение для обучения фехтованию, а также причёска Акико, как у Гуль, и её европейские платья — все они только обозначили совместно преодолённый нами первый из множеств барьер.
Помню, что вскоре мы ушли из тясицу в дом, не допив чаю.
Ясно читал в глазах у Акико: она физически хочет меня в любом моём виде и любом состоянии. Мне хотелось того же, что и ей — молодой страстной плотской любви. Наверное, и мы торопились распорядиться отпущенным нам временем.
Обнимая её, я продолжал слышать внутри себя её ликующий негромкий гортанный голосок. О благословенная диковинная птица горных японских лесов!
16. На чём утвердить основание сознания?
Два наших первых выходных дня на Хоккайдо промелькнули почти неразличимо, словно две ласточки в стремительном полёте. Но я уподобил бы их и быстротечной близкой молнии, зримый отпечаток-отсвет от которой остаётся на сетчатке глаз и в памяти на всю жизнь. В самом деле, на чём основывается сознание нормального человека? Что, собственно, составляет то, что мы называем сознанием? И что думает о собственном сознании обычный человек?
Наверное, думает он своим умом о собственном разуме, о собственном сознании достаточно редко, и это принято считать нормой. Я, пожалуй, в первые дни на Хоккайдо тоже о своём персональном уме не очень-то тревожился, по умолчанию, что ли, или уже вновь предполагая, что с ним у меня полный порядок. Плюсом к тому, наверное, обстоятельство, что тогда я действительно в чём-то вёл себя как ребёнок, которого пришла пора учить, а ему пока не хочется утруждаться. В то время как его умудрённые жизнью родные и близкие и покой, и сон, и аппетит потеряли от неизбывных дум, чему учить своё неразумное чадо.
Думаю, что Акико давно и немало ломала голову над тем, чему и как меня обучать, как с учётом моей индивидуальности строить распорядок дня, в каком порядке «грузить» мою память, в каком — и это самое главное — религиозно-философском русле всё это со мной проделывать. В конце концов, уехав со мной на Хоккайдо, она поступила вполне в духе свойственной ей решимости и под влиянием надолго полюбившейся ей рок-оперы «Юнона» и «Авось!», громовыми, ревущими фрагментами из которой воздействовала на моё сознание, как например: «Ангел, стань человеком…», когда я разгадывал загадки образа стрелка из лука, то есть проруководствовалась, в конце концов, фразой-припевом: «Под крестовым российским флагом и девизом: «Авось!» Шаг её, надо сказать, почти отчаянный.
И всё же программа моего образования и воспитания выстроилась и у неё далеко не сразу. Дело в том, что сначала никто из моих «домашних», если можно так их назвать, благонацеленных и благодетельных учителей почему-то не увидел самой главной сложности в предстоящем мне процессе получения образования и воспитания. Причина этому, вероятно, та, что мои учителя сперва нацеливали меня на преодоление совсем не истинных, а созданных их памятью, личными представлениями и воображением ненужных сложностей. И на приобретение ненужных мне ценностей. Мне кажется, госпожа Одо хотела было вяло возразить горячо спорящим коллегам, что далеко не везде учебный процесс в вузах осуществляется подобным образом, но предпочла оставить вопрос как он есть по нескольким причинам: чтобы не спровоцировать новый ненужный спор в своей малочисленной команде и не подвязывать ещё и вузовские проблемы к своим собственным.