Миддлуотер, ранее твёрдо высказывавшийся за то, чтобы дать мне разностороннее образование, и преследовавший при этом собственные цели, теперь, когда дело явно пошло к моему исцелению, стал поторапливать госпожу Одо, нельзя ли ещё ускорить моё лечение. Может быть, специально подобрать лишь некоторые дисциплины, которыми и ограничиться?
Но здесь спешке воспротивилась она, моя госпожа: никто не знает заранее, какие знания и практические навыки мне потребуются в полёте, который, как очень надеялся Джеймс, должен состояться, или — шире — в жизни, для которой готовила меня госпожа Одо, твёрдо верящая, что и полноценная жизнь мне ещё предстоит. За эталон было принято высшее образование. Оно, по мнению моих учителей, должно гарантировать, что я не буду возимым умной аэрокосмической машиной недвижным манекеном «Иваном Иванычем». Но — какое всё-таки образование из множеств возможных? Все чувствовали себя достаточно компетентными, чтобы давать друг другу советы, за действенность которых не обязательно придётся потом отвечать, кипели страстями и вначале не привлекали несведущего в вопросах высшего образования странствующего монаха Саи-туу к обсуждению, чему и как меня учить. Сложнейшие вопросы решались и со мной, и без моего участия, в точности так, как это происходит в любой семье, когда возраст ребёнка подводит его к порогу школы. При этом моё мнение чаще всего выносили за скобки.
На предостережение отца Николая о том, что все специалисты в этом доме, со мной связанные, должны исходить из того, что подразумевается, со дня моего появления у госпожи Одо, что я — человек всё-таки верующий, христианин, причём, православный, вначале никто не прореагировал. Искренне удивлялись: Господи-батюшко, да разве специальные знания сопрягаются с вероисповеданием человека? Хорошими специалистами бывают ведь и атеисты.
Однако отец Николай настаивал и убеждал остальных, что не верить в Бога может либо полный невежда, либо человек умственно неполноценный или же крайне несчастный, зашедший за такую последнюю черту жизни, за которой уже всё равно, на каком он находится свете. На дворе давно не безбожный двадцатый век. Одно только неверие человека в Бога, по непоколебимому убеждению священника, свидетельствует о том, что перед нами никакой не профессионал, а в лучшем случае бездуховный недоучка, не способный разобраться в окружающем его мире и не желающий отношением к миру озадачиваться. А к любой работе, адресованной вовне, к людям, к обществу, к миру такого недотёпу и вовсе допускать нельзя. Как ему доверять другие судьбы, если он глух, безразличен к самому себе?
Отец Николай неустанно напоминал, что никогда не осуждал атеистов, но не понимал и искренне жалел их, а когда о таких забывших Бога людях вспоминал, то за них молился. Точно так же молился и за самоубийц, почти ставя между одними и другими знак равенства.
Таким порядком в повестку всё-таки вклинился вопрос, какого уровня мне быть специалистом. Здесь даже мистер Джеймс Миддлуотер, противореча сам себе, занял жёсткую позицию: я должен стать только «профи» экстракласса, ни на что иное деньги американских налогоплательщиков истрачены быть не могут. Но и новое напоминание отца Николая о том, что я должен быть человеком верующим, а уж потом специалистом, действия снова не возымело — обострённое внимание остальных моих учителей сосредотачивалось на их личных воспоминаниях о дисциплинах чисто светских.
Тогда отец Николай подсказал, что в распоряжении госпожи Одо имеется короткий телерепортаж NNN, New News World, об освящении наших МиГов представителями мировых религий перед началом полётов во имя процветания Объединённых Наций. Его вновь показали моим домашним учителям и мне. Не силен в еврейском, индийском и арабском языках, но произнесённое христианскими священнослужителями в переводе не нуждалось:
— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — благословляя летательную машину, провозглашал на чеканной латыни представитель Ватикана.
— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — нараспев произносил православный священник и кропил аэрокосмический самолет святой водой.