Правда, я эту церемонию не вспомнил, хотя, естественно, там присутствовал, и даже был снят крупным планом. Вгляделся в свою физиономию, запечатлённую до потрясения, — ничего необычного, да и показывали меня две или три секунды.
Японский священник призвал учитывать мои «воспоминания» о беседах с отцом Николаем с Аляски. Вот на этот раз он, тоже противореча сам себе, как Миддлуотер, всё-таки убедил присутствующих, что мои рассказы по характеру своему явно относились к человеку верующему, к тому же, православному, что в моей пробуждающейся душе не возникало внутреннего неприятия или сопротивления ничему из того, что я воспринимал от того отца Николая.
— С этим никто не спорит, — не возражая, но как будто и не соглашаясь безоговорочно, наконец, ответила госпожа Одо на сомнения, высказанные на очередном видеоконсилиуме. — Мы все понимаем, что было бы правильнее, если бы он сам выбрал, к какой религии ему примкнуть, или, возможно, не примыкать ни к какой, но его формирующемуся разуму пока это не по силам. Он прочёл Библию и сейчас читает Коран, очень интересуется исламом, в котором, с соблюдением инкогнито господина Густова, его квалифицированно консультируют через видеосвязь и Интернет известный теолог из Пакистана и священнослужитель очень высокого ранга из Ирана. Однако, хотим мы того или не хотим, в нашем человеческом сообществе сосуществуют и атеизм, и основные — мировые — и еще множество менее масштабных религий и сект и ересей. Каждая из религий — сложный, особенный религиозно-философский и специфический культурный мир, о котором мы в той или иной степени знаем, с которым сосуществуем и так или иначе взаимодействуем. С необходимостью это учитывать мы уже столкнулись в общении с нашим русским гостем.
В завершение своей короткой, но взволнованной и слегка запутанной речи Одо сказала:
— Мы ведь не знали и, к сожалению, не узнаем доподлинно, каким было сознание пациента до страшной катастрофы. Но теперь кое-что уже приоткрывается для нашего понимания. Я хотела бы, чтобы сейчас о своём опыте работы с господином Густовым рассказал господин Такэда.
Господин Ицуо Такэда с отменной вежливостью поблагодарил патронессу за то, что она вспомнила и о его скромном вкладе в работу по исцелению сознания глубокоуважаемого необычного гостя и — уже во вторую очередь — пациента их клиники.
— Особенно лестно для меня, — продолжал господин Такэда, — что Одо-сан сообщила собравшимся о моих скромных усилиях в отношении удовлетворения потребности господина Густова освоиться глубже и шире со всем, что его окружает. Продемонстрирую вам и записи.
Одо-сан поручила мне ознакомить господина Густова с начатками математики, физики, химии, некоторых технических дисциплин и одновременно проверить, что из них сохранило его сознание. Очень скоро мы с господином Густовым вышли на обсуждение весьма широкого круга знаний. Он, к нашей радости, восстанавливается сверхскоростными темпами, и я стал ощущать, что и для меня было бы полезно возобновить в памяти кое-какие вещи. Поясню.
Мир в восхищении от гигантских экономических успехов нашей страны с таким же, кстати, по численности населением, что сейчас и в России. Мы с вами знаем, что экономическим успехам развития Японии предшествовал и, по существу, обеспечил их ранее достигнутый страной высокий всеобщий культурный уровень. Иначе говоря, в Японии в девятнадцатом веке уже существовали культурные предпосылки росту. Они легли в основу последовавшего экономического развития и обусловили его высокие темпы.
Убеждён, что восстановление сознания нашего пациента потому и происходит также ускоренно, что ранее это была незаурядная личность, изначально воспитанная в духе традиций своей российской культуры, о которой, правда, мы с вами мало что знаем. По сути, мы с вами вышиваем собственный рисунок по готовой канве. Вероятно, будучи сыном академика Кирилла Августова, господин Густов пожелает восстановить свою личность в былых масштабах. В этом мы ему помогаем. Но выявились и дополнительные особенности.
Вы знаете, — продолжал Такэда, — что успехи японской экономики до некоторой степени можно объяснить особым пониманием нами принципов конфуцианской философии, в частности, смелости и верности. Такое понимание философии и культуры обусловило наш, японский тип рационалистического мышления, в отличие от христианско-протестантского, который называют ещё машинным типом мышления, хотя, справедливости ради, следовало бы признать, что все типы нашего земного мышления, включая мышление научное, сильно грешат машинностью. Предвижу напоминание господина Фусэ о том, что некоторые учёные склонны сравнивать нас, людей, с заранее запрограммированными и телеуправляемыми роботами, но так мы сразу отдалимся от основной темы и впадём в бесплодную, подчеркиваю лично для вас, Фусэ-сан, а главное, тупиковую дискуссию.