Но я всё ещё жив.
Могу проверить системы МиГа. Главное сейчас для меня — целы уникальные крылья машины. На мониторе панорамного обзора крылья сверкают и переливаются в лучах солнца, как два меча с огненно отточенными лезвиями. Работоспособны оба оперения машины — переднее горизонтальное и заднее, похожее на приподнятые крылья гигантской бабочки, они обеспечивают высокую боевую манёвренность МиГу в атмосфере. В ближнем космосе они не нужны, а при спуске с орбиты могут сгореть в бушевании огненных вихрей, охватывающих тормозящую машину, и теперь, на пятидесятикилометровой высоте, начинают убираться в фюзеляж, обладающий вместе с крыльями несущими свойствами. Действуют все струйные рули. Втянулись воздухозаборники под фюзеляжем. Оба двигателя работают в ракетном режиме на номинальной тяге и возносят, возносят, возносят меня. Но я их не слышу и не могу вспомнить, нормально ли это.
Справа начинаю видеть ослепительный голубоватый ореол атмосферы над земным шаром. Джордж Уоллоу, оператор, похоже, уснул в своей задней кабине. Его усыпили яркие дневные звёзды. Они убаюкивают на этих околокосмических высотах, и он спит.
— Борис… Борис, отзовитесь!..
Голос женский, но не Полины. Её со мной давно нет.
«Наедине с прекрасным, гордым миром… Над золотым и синим океаном…»
Я давно выполнил полётное задание и теперь с ополовиненной заправкой возвращаюсь на Иводзиму. На Иводзиме ближайшая ко мне запасная авиабаза из числа тех, на которые мне международным соглашением разрешено приземляться. Высота семьдесят восемь тысяч пятьсот метров и продолжает расти… Я среди сверкающего солнцем холода почти космических высот… Курс… Курс — на Иводзиму!..
…Какая холодная, леденящая сырость под кислородной маской! Вся нижняя часть моего лица целиком плавает в промозглой сырости. Полётная высота — двадцать две тысячи футов и продолжает уменьшаться.
…Я не верю, не верю, не верю, что в самолете я один! Просто все молчат, все безмолвствуют на своих местах — это странный, превращённый в бессмыслицу корабль с привидениями, продолжающими, однако, нести военную службу и всё ещё не исключёнными на земле из списков живых, — «Флайнг Дачмен», воздушный «Летучий Голландец»… Если мы вернёмся, если только мы вернёмся, я прикажу написать на носу «Сверхкрепости» это новое имя в нашем соединении.
…Мне пригрезились голоса в немых наушниках, но эти голоса — всего лишь других экипажей. Мои люди молчат. Они ушли вперёд от меня и больше никого не проклинают. А те, кто выжил, кто может держаться в строю, — бранясь и переговариваясь, все они улетели далеко вперёд, на юго-юго-восток. Курс на Иводзиму. К трассе их предполагаемого возвращения стянулись наши и вражеские подлодки и авианосцы.
— Новак, Робинсон, как там у нас насчет прикрытия? Кто несёт наш шлейф? Проснитесь, паршивцы, что ж вы, парни, в самом деле, да чёрт вас побери! Новак, Хаски, Робинсон, отзовитесь…
Тихо. Неладное всё же случилось. В корме самолета молчит Робинсон. Не верится, но я веду огромнейший воздушный корабль с никем не охраняемым тылом. С голой, беззащитной спиной, в неё теперь кто угодно способен безнаказанно стрелять. Вонзить нож. Всадить пару авиационных снарядов. Или может приблизиться и пулемётной очередью просто чуть пощекотать обнажённый зад. И всё.
Справа, из-за мёртвого второго пилота, в сектор обзора вползает… изящный силуэт «Мустанга» Р-51D. О-ох!.. Ну и ну!.. Я похолодел и почувствовал, как волосы шевельнулись у меня под шлемом, потому что за пару секунд до этого интуитивно почувствовал его приближение! Потому и запрашивал стрелков… Но ответа мне нет.
Красавец-истребитель подходит вплотную. Я вижу индекс D7 под его кабиной, опознавательный знак соединения — двойной двухцветный треугольник, перечёркнутый белой стрелкой, — и бортовой номер на невысоком трапецевидном киле: 413 922.
Пилот всматривается вовнутрь прозрачной простреленной параболической скорлупы в носу «крепости», убеждается в бездыханности Дигана и, взмыв над «Боингом», переводит истребитель на мою сторону. Сдвигаю вниз кислородную маску, зубами стаскиваю с левой руки перчатку, роняю её на пол и голой белой обескровленной ладонью шлёпаю, стучу по гладкому стеклу. «Мустанг» дважды качает крыльями. Пилот, сгибая кисть руки, тычет ею в направлениях моих стрелков, словно пересчитывает или перечисляет их для меня. Затем рисует на каплевидном фонаре своей кабины большой косой крест и медленно поднимает к небу лицо.