Я помню, что посмотрел на своё тело, видимо ли оно, и успокоился: нет, для других не видимо! Следовательно, меня не разглядит и сам хозяин этого кабинета. И не испугается призрачного фантома.
Сзади, из-за приоткрытой двери нестарый немецкий баритон проворчал, что, дескать, вот опять приходится пересыпать тальком чулки герра доктора, что у него за потливые ноги… Может быть, он посетовал на «герра профессора», но я уже не вслушивался в его бормотание, потрясённый, как минимум, тремя фактами, по сути, вновь открывшимися мне. Во-первых, и в прошлом, а не только сейчас, я понял, что дверь кабинета не закрыта, не поворачиваясь к ней лицом. Во-вторых, я вспомнил, что знаю ещё и немецкий язык. В третьих, сквозь стены кабинета господина Гегеля, да ускорится в своём развитии и в благословении Божьем на небеси его душа, я не переставал видеть моё собственное тело, мирно лежащее на широченном, не для одного, ложе. Я испугался, что умер, и срочно вернулся в моё тело.
Нет, я не умер. Гулко, редко стучало сердце. По всему телу, в упругих, как трубки, жилах толчками пролетала кровь. Кажется, я не сразу начал дышать, я просто-напросто забыл дышать от волнения. Я замер в счастливом немом изумлении и лежал долго-долго, не в силах поверить себе. Прошлые мои прогулки во времени и пространстве почему-то не смогли меня взволновать, и вызывали, скорее, чувство, более похожее на досаду или неудовольствие. Но в этот раз всё-всё было совершенно по-другому!
— Достаточно, — приблизившись к грани обморока, пролепетала госпожа Одо.
Эксперимент прекратился.
— Как вы себя чувствуете, господин Густов?
— Я чувствую, что ослабел. Но это пройдёт. Почти нормально.
Госпожа Одо вздрагивающими пальцами взяла листок бумаги со своего письменного стола и маркер и жирными линиями графически показала остолбеневшему Джеймсу, позабывшему и моргать, как, по её мнению, я «перехожу» с витка на виток по спирали времени.
— Почему же мистер Густов не делает этого постоянно? — тоже постепенно приходя в себя, поинтересовался Миддлуотер.
— Потому что это трудно. Потому что он затрачивает очень много энергии. Потому что этому надо специально учиться. Этим он сейчас и занят. Он учится.
— А куда делась Гульчохра? — в недоумении спросил Миддлуотер.
— У Гегеля я её не нашёл, — честно ответил я.
— Что ж… Тогда… Тогда учитесь, мистер Густов. Кстати, я привёз вам книгу русского философа Николая Бердяева. Это к вопросу о вашем персональном отношении и к миру, и к войне. — Миддлуотер долго и недоверчиво на меня смотрел, потом меня отпустил. Позже госпожа сказала мне, что он часто спрашивал её, почему я такой деревянный, как итальянская кукла Пиноккио, совсем без эмоций. Отвечала она ему всякий раз по-разному, иногда шуткой.
И я вновь стал погружаться в историю. Кстати, вспоминаю, любезная моя госпожа, драгоценная моя Акико, примерно в то время рассказала мне, что, когда мы о ком-либо или о чём-либо думаем, мы уже путешествуем во времени и пространстве, входим в соответствующее поле времени и возвращаемся оттуда с почерпнутой информацией. Она исходила по-прежнему из разрабатываемой в её клинике теории памяти.
Так, после посещения кабинета Гегеля без его приглашения я подошёл к необходимости ознакомиться и с философией хотя бы на самом школярском, самом кухонном, что ли, для узко-домашнего применения, уровне. Я вникал в идеи Платона и его учителя Сократа, узнавал, чему Александр Македонский учился у Аристотеля, и как видел устройство Вселенной Птолемей. После античности я погружался в мир «Авесты», а затем изучал истолкование зороастризма у Ницше. Я ознакомился с воссозданием институтов римского государства по Теодору Моммзену, а затем узнал, как и за что Моммзен критиковал Отто фон Бисмарка. С историей Франции я познакомился по Жюлю Мишле, по справедливости называемом и историком и пророком, и понял, в чём он пошёл дальше Франсуа Гизо и Огюстена Тьерри.
Мистер Джеймс Миддлуотер подарил мне ещё книгу князя Кропоткина о Великой Французской революции.
Меня удивило (по первости), что Франция последней в мире узнала о французском крупном историке, писателе и организаторе науки Фернане Броделе. Воистину, нет пророка в своём отечестве!.. Сейчас я, кажется, уже ничему в мире не удивлюсь.