Я предполагал, но внутренне не решался поверить в то, что он мне подтвердил.
Наконец он вопрошающе ткнул рукой в мою сторону. Большим и указательными пальцами изображаю колечко, смыкаю и размыкаю его — ранен. «Мустанг» снова покачал крыльями. Пилот обдумывает ситуацию, потом размашистым «жестом» всей своей машины предлагает пойти за ним влево, мористее, к востоку.
Понять его можно двояко: он хочет увести меня с кратчайшего пути, с известной врагу трассы, на менее опасный маршрут, подальше в сторону от вражеских авианосцев с их истребителями и зенитными орудиями или стремится подвести ближе к своим, чтобы я, при невозможности вести машину, смог покинуть её, и тогда меня быстрее найдут в океане и подберут. Я необдуманно соглашаюсь. Рад, что теперь не один, только поэтому.
Он тоже согласно кивает головой и начинает энергичное движение в сторону и немного вверх, чтобы освободить мне пространство для манёвра. Но тут же неожиданно возвращается и озабоченно указывает на левую плоскость моей машины. Оглядываюсь: задымил левый средний двигатель. Вот насчет этого предчувствие меня крупно подвело.
Включаю принудительное пожаротушение, облегчаю воздушный винт и сбрасываю мотору обороты на треть. Без него мне не удержать высоты. Надо сохранить мотор в строю, а той порой поглядеть, что он ещё может. С его помощью следует выиграть время, чтобы перевязаться. У меня после перевязки много и других дел: надо попробовать включить автопилот и попытаться обойти ближние отсеки самолета — как там бортинженер и радист? Они что — тоже мертвы?
Он настолько разбит, мой замечательный самолёт — в этом я удостоверился при обходе радиорубки и закутка с окаменелым бортинженером (пробитые шкалы измерительных приборов, вырванные из креплений и свисающие жгуты проводов, исковерканные блоки радиолокационного комплекса наведения, заледеневшие на высоте кровь и предсмертная блевотина), дальше простреленных плексигласовых колпаков передних обзорных блистеров я вдоль фюзеляжа уже не пошёл, — что лучше не тревожить раздумьями этот Ковчег Мёртвых, эту бывшую боевую единицу, которая по воле злого рока утратила первородное значение и самоценность.
Но и сейчас я ещё не должен думать о тебе, о нежная, о ждущая, о зовущая меня Кэролайн!.. Весь Божий свет мира для нас обоих — ныне только в моих глазах, о Кэролайн, и нельзя, чтобы они закрылись! Ради тебя, ради нашего будущего сына я обязан вернуться, о моя прекрасная, о моя возлюбленная Кэролайн!..
…Красный, запёкшийся внизу ручеёк. Я напился, и мне не стало больнее. Значит, мои внутренности не повреждены. Подкрепился шоколадом и сделал укол в бедро сквозь комбинезон. Однако до перевязки я потерял много крови, а работа предстоит серьёзная. Таблетки колы лишь подбадривают, не возмещая крови, а возня с собой уже измотала меня и обессилила.
«Сдох» левый «больной» двигатель.
«Крепость» стала отставать от «Мустанга», поначалу не очень заметно, так как, одновременно с ним, будто играючи, катилась с небесной горы и теряла высоту, за счет чего несколько поддерживалась скорость. Но я уже знал, что отныне узкий обтекаемый истребитель будет неуклонно удаляться от моего громоздкого корабля. Так минутная стрелка неприметно, но неумолимо уходит от неподвижного деления циферблата.
Время моего корабля и моё собственное время на сей раз объединились и вместе стали неподвижным и грозным делением. Точкой окончания отсчёта.
«Крепость» ощутимо отяжелела в моих руках. Она безмерно отяжелела на моих гнусно-предательски слабеющих руках — лучше и вернее сказать так. Пилот «Мустанга» заметил мое отставание в перископ заднего обзора и обеспокоился. Он облетел «крепость», изучая, что произошло, и занял место слева от меня для переговоров.
Я ожидал, что он первым «заговорит» со мной, но ошибся и в этом. Отчётливо наблюдал, как он идёт рядом, как неслышимо для меня выкрикивает что-то в эфир из одинокой тесноты своей кабины и прижимает к горлу ларингофоны.
Удерживаю в небе медленно снижающуюся «крепость». Ожидаю результата переговоров, глядя то на молодого пилота, то на его «Мустанг», обращённый ко мне теневой стороной, — резкий, выпуклый при контровом освещении. Там никак не договорятся. Неожиданно даже для себя, накреняю «крепость» вправо, на курс возвращения к Иводзиме. Здесь и сейчас, в данной точке мира, старший — я. Вот я и принял решение. Потому что отныне я никому больше не верю. Этому парню — тоже. Поверю только себе. И если только поверю. Больше не рассуждая, поворачиваю воздушный корабль.