Из нашей троицы Миддлуотер пока единственный, кто не испытал ещё жестоких ударов судьбы, и никому из нас не известно, хорошо ли он держит удар. Он смелый военный и достаточно зрелый служитель государства, он всё время настороже, но судьба может и не захотеть с этим посчитаться. Всего не способен предусмотреть даже человек с математическим складом ума, а Джеймс — человек, иногда слишком увлекающийся своим делом… Возникает неопределённость в прогнозе.
Четвёртое. Скажи, Борис, я не ошибаюсь в отношении того, что сейчас ты лишён возможности связываться со своим российским командованием с целью что-либо изменить? Ты или числишься в командировке или в резерве командования. Как это оформлено там, у вас в России? Командование части, где ты служил, давно потеряло тебя из виду и повлиять, наверное, не способно… Я ведь не знаю ваших служебных порядков…
Она не сказала: «Там, у вас, я бессильна», но и не сказанное само собой подразумевалось.
— Перед тем, как станешь мне отвечать, — то тонким голоском, то чуть хрипловато, с затаённым волнением продолжала Акико, — послушаем и вспомним…
Она включила компьютер на воспроизведение. Джоди связалась с видеоархивом в доме и вывела на миниатюрный дисплей карманного компьютера картинку.
«… где встретиться, как не в загородной резиденции, потому что тут же растреплют в эфире, кто и во сколько прилетел или вошёл к президенту, — прохаживаясь по гостиной и приглаживая влажные после душа волосы, рассказывал Миддлуотер. — Президент принял меня позавчера. Он был одет свободно, привычно, комфортно, по-домашнему. Старый любимый вязаный джемпер, мягкие туфли, гаванская сигара. На публике он не показывается с сигарой. Под настольной лампой отложенный с моим приходом его любимый роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби», который можно читать всеми поколениями не только американской семьи, почти как Библию.
По-моему, наш президент с любимым романом в руках просто думает.
Напомню, что по одному из своих пяти или больше образований президент — психолог, а по другому — философ. Его любимый конёк: теории разума, неофрейдизм, ницшеанство, всякие комплексы и тому подобное. От него я услыхал немало интересного, чего не пришлось услышать даже от Акико-сан, хотя при моем назначении он сразу потребовал, чтобы я досконально разбирался во всём, что связано с происходящим здесь, у вас».
Спокойная и уверенная в записи манера Джеймса держаться и говорить диссонировала со сложившейся за нашим садовым столом тревожной атмосферой.
«…Помнится, ты математик, Джим? — Мне показалось, жестом предложив мне занять кресло напротив себя, президент задал такой вопрос для установления доверительности и, к тому, располагающе улыбнулся. — Тогда ты знаешь, что в математике ничего сложного нет. Она вся состоит из двух классов понятий: номинаторов, то есть объектов или обозначений, над которыми производятся действия, и операторов, то есть правил этих действий. По существу, математика — это сплошная фикция, своего рода иллюзия. Никаких цифр или чисел в природе нет. Они придуманы, чтобы побольше запутывать дело. Ведь ещё самый принципиальный из австрийцев Гёдель доказал своими теоремами о неполноте, что не существует такой полной формальной теории, где были бы доказуемы все истинные теоремы обыкновенной арифметики.
Я понимающе улыбнулся президенту.
— Потому блаженны те, — продолжал президент серьёзно, — кто на вопрос: «Сколько будет два плюс два?» честно отвечают: «Не знаю». Остальные, я полагаю, лукавят. Или не ведают о своем незнании. Я хочу теперь, Джим, чтобы ты честно рассказал мне, как сейчас дела у этого пострадавшего русского парня, и не нуждается ли в нашей помощи твоя знакомая умница-японка? Не говори сложно, ведь математика для высшего математика проста.
«Неужели он помнит, о чём я докладывал ему на прошлой неделе, — думал я, — и сравнивает с моими сегодняшними данными? Карманным компьютером он не пользуется принципиально, но поощряет всех окружающих. Какая память! Поразительный человек… И насколько всегда занят, за прошедшее лето даже не загорел».
Постарался доложить самое существенное. Президент слушал меня сидя в кресле, свободно уложив на подлокотники кисти рук и полуприкрыв глаза».
За столом, с хрустальным бокалом в руках, непринужденно разбалтывая в виски лёд, Миддлуотер продолжал: