И от волнения переходил на ещё более усиленный мало-по-русски-полуукраинский диалект:
— А я шо — Аполлон? В нас у Одэсе вси родычи Жванецкому. В нэи душа благородна, зовсим как у одесситки, з вэлыкым унутрэнним достоинством. А вогниста яка! Танцюе — очэй нэ видирвэш. От же ж беспонятные… Як вам цэ краще по-русски втолмить, шоб до вас дойшло?!
Моторист Федя послушал перепалку, махнул в мою сторону промасленной тряпкой — ты капитан, ты и решай — и вернулся к капризничающему дизелю.
Однако свою и Зиновия судьбы решила сама Концепция-Хуанита, в нашем сопровождении всё-таки проследовавшая торжественно к причалу, невзирая на неприязненную жестикуляцию длинного Мишиного носа. Но едва она углядела «Солёного дервиша», как тут же собралась дать ходу обратно в город. Мы поняли, что при этом она выругалась по-уличному.
— А что тебя устроило бы? — поинтересовался ничуть не смутившийся Зиновий.
— Авто «Мерседес», — горделиво подбоченясь, без тени сомнения ответствовала «Иванна» на международно-понятном языке. И, ткнув пальцем в «Бомбейского верблюда», добавила, имея в виду непреклонные мнения неизбежных свидетелей её потенциального отбытия из родного порта хоть и не под алыми парусами, но обязательно во славе:
— No Gloria! Тьфу!
И влюблённый Зиновий торжественно пообещал ей и нам, что для соблюдения требуемой «глории», приличествующей избраннице славы, в следующий раз приедет за своей Иванной, то бишь Долорес-Марией, на авто «Мерседесе».
Разборчивая Регия-Хуанита осталась в ожидании очередной улыбки судьбы на щедром на солнце и улыбки, но дорогом в смысле запросов тогда ещё не евро, а песет, лир, марок, фунтов, реалов и долларов испанском берегу. Мы же на обратном пути, набитые от киля до клотика коммерческим грузом, временно потеряли ход и отдали якорь «в сердцах и в виду незнаемых берегов», как с горечью пошутил одессит, возвращаясь к почти русскому языку и пряча двойную досаду.
Провозились весь световой день. В открытом море починили мотор и хотели теперь заслуженно выспаться. А сниматься с якоря разумно решили, когда взойдёт солнце.
Я спал чутко и перед рассветом вышел на палубу вдохнуть свежего воздуха. В бинокль рассматривал недалёкий берег, усеянный тысячами электрических огоньков. Мимо яхты прошёл патрульный катер то ли Испании, то ли Франции и удалился.
Средиземное море было мрачным и тихим, от него веяло холодом. Я не знаю, что подтолкнуло мои руки приподнять бинокль, чтобы разглядеть извилистую кромку очертаний невысоких горных цепей, разделяющих землю и небеса. Над гористым горизонтом на северо-востоке мне привиделся, как сперва я подумал, чёрный горный орёл. Он распластал неподвижные крылья и низко-низко переваливал еле различимый на затемнённом фоне ближний горный хребет. И тут же я понял, что это небольшой самолёт, потому что различил или угадал высокий киль и три выпущенных книзу лапки шасси. Уже не отрывая взгляда от него, я понял, что самолёт, покачиваясь в воздухе, планирует с еле работающим или выключенным двигателем к нашей яхте.
Мысленно я прикинул направление, откуда он мог прилететь к приграничному курортному городу Перпиньяну: Перпиньян — Каркассон — Тулуза, это практически по прямой, если обратным ходом двигаться от берега моря в глубь Франции.
Когда аэроплан беззвучно приблизился, мне стали заметны две неподвижные лопасти воздушного винта. Я распорядился завести двигатель яхты и поднять якорь.
Самолет планировал устойчиво. Это был, насколько помнится, французский, трёхместный и стосильный, если мне память не изменяет, туристский низкоплан «Rallye Club» с неубирающимся трехстоечным шасси и огромным полуцилиндрическим фонарем лобастой кабины.
Пилотский расчёт посадочной глиссады был очень точным. Яхта оказалась рядом с самолетом и корпусом прикрыла его от патрульного катера, когда он, прощаясь с небом, высоко, как ворона, задрал нос и приводнился — просто залюбуешься, — единственный раз припечатав о воду крылья и брюхо почти без брызг. Лётчик в обыденном изношенном штатском костюмишке с пустыми руками, с непокрытой головой выбрался на крыло мгновенно, и мы с носа яхты бросили ему верёвочную лестницу. В кабине больше никого не было.
— Русские, — то ли удивился по-русски, то ли обрадовался он, очутившись на борту. Я подал ему руку и оценил силу хватки его жёстких рабочих пальцев. Вначале показалось, что он сильно хромал, но в действительности оказалось, что одной ногой он вообще ступить не мог. Держался левой рукой за леер, с носка туфли приподнятой полусогнутой ноги на палубу продолжала капать морская вода. Ориентировался он в обстановке и разбирался в людях молниеносно: