И всё-таки меня глубоко внутри греет чувство любви и признательности и к тем моим ближайшим родственникам по сегодня моей душе, которые стали мне родными по прошлым воплощениям моей души… Я имею в виду тех, кто сегодня в Японии, о которой я помню лучше, потому что для меня это было «вчера». Но еще и в Турции. Но еще и в Аравии. В Египте. И в других, неземных мирах. Получается, что везде. Во Вселенной и Вселенных.
Я далёк от мысли переделать мир, тем более, что сам он вразумительно своей позиции не определил. Я лишь учусь понимать происходящее и хочу знать, почему мир живет настолько бездумно и безумно. Поэтому я просто делюсь размышлениями и переживаниями глубоко личными, возникшими из того и от того, что мне стало приоткрываться из прошлых воплощений моей души, а также из общения с моими героями, которых необходимо ещё довести до финала, а в моём собственном посмертии нести ответственность за описываемые качества их духа. Ведь я их создатель, их отец, и по-другому относиться к ним не смогу. А им, не дописанным пока до исчерпания своих ролей в моём замысле, как это ни странно и неожиданно для многих ни прозвучит, в своё время тоже предстоит воплотиться здесь, в материальном мире, и проживать в нём свои собственные жизни. Жить красиво!
Но сначала им предстоит обрести, в отличие от живых людей, свой дух. Они приобретут его, когда о них будут читать, видеть, узнавать. Дух человека, живущего сегодня, после его ухода из этого мира когда-то станет телом человека какого-то из последующих поколений. Дефекты духа людей сегодняшних обернутся болезнями тела потомков. Страданиями в этом мире каждый из нас оплачивает ошибки и прегрешения предков. И не обязательно — по крови, по роду. По душегенному сродству — тоже. Потом цикл повторится. С потомками будет то же и точно так же, как со мной, как с другими людьми. И я не хотел бы передать им дефекты моего менталитета в виде ожидающих потомков после их рождения на Земле каких-то болезней и физических недостатков. Ни от себя, ни от моих героев. Зная об этом, я о моих героях, лучше сказать — моих героев, и пишу.
Мы твердим, что незнание закона не освобождает от ответственности. Точно так же существование правила последующего уплотнения нашего духа и превращения его в тело потомка налагает на каждого сегодняшнего носителя духа ответственность перед потомком. На земле правило это известно давно. Что с того, что правило это покажется сложным для понимания тем людям, кто узнал о нём только сейчас? Усложняется жизнь — усложняются и правила жизни.
Наверное, и мне предстоит ещё воплощение в нашем материальном мире, поэтому я заинтересован в том, чтобы мир этот стал более приемлемым для проживания, чем сейчас.
Думаю, что и в этой связи мне «вспомнились» дополнительные моменты из прошлого воплощения, пришедшие из подсознания в виде картинок и вызываемых ими тонких извнутренних ощущений. Именно этим материалом я и решил закончить первую часть моего произведения.
Нечаянно, неожиданно я увидел «отца». Отца того погибшего японского летчика, в котором пребывала одна из компонент моей души в её прошлом воплощении.
Перед моим внутренним взором возник образ пожилого человека, сидящего в просторной, почти пустой комнате на постланной на полу постели. Думаю, что если загримировать под старого знатного японца таких похожих на него внешним обликом американских киноактёров, когда они находились в том же возрасте, что и он, как Энтони Куинн или Клинт Иствуд, то они оба очень сильно походили бы на «отца».
Он уже болел, сильно исхудал, кожа обтягивала кости. Он тяжело и редко дышал. В это утро его ещё не побрили, седая колючая щетина покрывала его щёки. Седой ёжик был и на его голове. Помню, что на нём была белая ночная сорочка без воротника, без пуговиц, с прорезью на груди. Отец только что поднялся с валика, заменяющего японцам подушку, и подголовный валик-макура ещё хранил очертания его затылка. Одеяло, поверх которого отец сложил руки, я почти не запомнил, какое-то тёмное, однотонное. Кажется, под одеялом была подостлана простынь, край которой со стороны отца был навёрнут на одеяло сверху. Я стремился разглядеть его лицо и не всматривался в детали обстановки, хотя и они, думаю, очень важны. Но я их не разглядел.
Возможно, что сын приехал попрощаться с умирающим отцом и ещё успел, застал в живых. Он хотел запомнить лицо отца. Поэтому и я вижу «отца» чётко.