На две-три секунды вместо лица пожилого человека перед моим внутренним взором проступило лицо отца, каким он был немного раньше, лет на пять, на семь: не такое старое и изнеможенное последней болезнью, а лицо волевое, сильное, внутренне энергичное. Вместо ночной сорочки без ворота проступил воротник военного или придворного мундира, расшитый золотом. Этот расшитый золотом воротник мундира, признаюсь, меня поразил. Такого отца, явно человека не рядового, наверное, титулованного, уже можно было бы попытаться отыскать в истории, если бы я знал его имя и если бы была возможность увидеть его фотографии. Искать пришлось бы явно не среди миллионов ушедших людей.
Мне представилось необходимым продолжить работу с подсознанием.
Мною двигало не столько любопытство, сколько внутреннее ощущение, что для чего-то очень важно продолжать узнавать биографические подробности о жизнях погибшего в 1945 году японского летчика и оставшейся без него семьи. Жизнях, до сих пор, оказывается, кармически воздействующих на мою собственную жизнь. От них во мне, сегодня человеке русском, и их национальные черты характера, причем, не все черты только положительные.
Собственно, а что — положительное? И что — отрицательное?
Долго не было у меня уверенности, что японского летчика звали Иосинори. Но подсознание раз за разом называло мне именно это имя.
И фамилию его я вытаскивал тоже из подсознания, которое знает всё, но только не всё из вытащенного, добытого, я способен сразу правильно понять. Выяснял, узнавал последовательно, вытаскивал по буквам.
Н-А-Б-У-Н-А-Г-Э. Перепроверяю себя, спрашиваю у подсознания: всего восемь букв? Да, восемь. Может быть, это его имя? Нет, фамилия, отвечает подсознание. Спрашиваю: может быть, Нобутакэ, как звали и адмирала Кондо?
Нобутакэ — так звали адмирала Кондо, отвечает подсознание. Японского лётчика-майора звали Набунагэ.
Кроме всемирно известных фамилий писателя Кобо Абэ и премьер-министра Накасонэ, я, человек русский, не знаю японских фамилий с окончанием после согласной на «-э», в отчаянии взываю к подсознанию. Я в моей нынешней жизни не знаю японского языка и очень-очень немногое знаю о Японии! Может быть, фамилия японского летчика Набунага или Нобунаги? Набуноги?
Моё подсознание более терпеливо, чем я, ему некуда торопиться и не от чего волноваться. Оно, как всегда, спокойно продолжает утверждать, что фамилия погибшего при таране морского грузового судна японского лётчика — НАБУНАГЭ. Но эти фамилии — Абэ и Накасонэ, — догадываюсь я, как раз и подтверждают своим окончанием на «-э», что фамилия Набунагэ тоже может быть! А что означает это слово? Я не знаю. Я интуитивно ощущаю, что средняя часть его фамилии — «бу» — каким-то образом связана с древним наименованием то ли меча, то ли занятий с мечом.
Что ж, пусть будет Набунагэ, всё равно ведь я не в состоянии этого проверить. Я не могу «вспомнить», какое образование получил этот японский лётчик. Может быть, военное, а может быть, перед военным — гимназия и университет, кто, кроме моего подсознания, в моей стране это знает? Но не настолько быстро происходит моё с ним общение.
Приходится принять на веру и к сведению то, что узналось о нём, пока просто как биографические факты, не более. То, что приходит из подсознания, ведь не окрашено эмоционально. Эмоции начинают возникать во мне уже после осмысления, хотя бы первичного анализа информации, к которой мне ещё надо привыкнуть. Эмоции трудноуловимые — их надо засечь, отловить, отсеять и прочувствовать, не то, что мои отчаяние или разочарование от первых малорезультативных усилий.
Значимым и более важным для себя я посчитал исследовать, какие черты характера могли прийти ко мне от японского лётчика вместе с его душой. И вот тут-то выявилось, что некоторые из них сами японцы, например, знакомые мне по своей книге Мицуо Футида и Масатакэ Окумия, а я не могу исключить, что при жизни мог быть с ними знаком и майор Набунагэ Иосинори (не сотнями же тысяч человек исчислялось количество военных лётчиков в Японии), считают своими национальными чертами характера и склонны оценивать их, по крайней мере, в обстоятельствах послевоенных, как негативные, приведшие, как первопричина, к поражению Японии во Второй мировой войне.
Теперь постепенно стала выявляться какая-то более общая и тесная связь между моим «Я», далёкими от обычных обстоятельствами моей нынешней жизни и «воспоминаниями» о периоде Второй мировой войны в Японии, глубочайшая внутренняя связь между двумя соседствующими воплощениями ныне моей души в двадцатом веке — в Японии и России.
Когда я читал переведённую на русский язык книгу японских офицеров, неисповедимо пришедшую ко мне, я не мог отделаться от чувства, что многое из того, о чём они пишут, приложимо и к другим народам, в частности, к народу России, к которому я принадлежу, России, сегодня пребывающей тусклым осколком Империи, не ставшей Великой, но ещё более приложимо не столько к народам, а к воцарившимся благодаря особенностям народов культурным укладам в странах: