О, я ведь тоже была сегодня куда как хороша, бесцельно и без толку слоняясь по дому. Взволнованная неожиданными новостями от Миддлуотера, вздыхала, бродила туда-сюда и не сразу вспомнила моё же первое жизненное правило, что для начала полезнее всего взять и посмеяться хотя бы над собой. Правда, Джеймсово известие об экипаже ООНовского патрульного самолёта оказалось трагическим, совсем не до смеха. Кроме того, если правил слишком много, никогда не знаешь, какое из них исполнять, да и вообще надо ли? Но жизнь продолжается, правда, лишь у тех, кто жив. Что ж, надо жить. Значит, предстоит уехать. Едем!
А то, что в его машине я интуитивно сразу направила себя в сторону предстоящего движения, означает, наверное, что нет внутри меня ни малейшего сопротивления принятию будущего. Ведь ещё древние китайцы знали, что перемена места жительства предвещает крупные изменения в судьбе. Что ж, будь тогда что будет. Подумала так и взглянула на Бориса.
Борис, однако, продолжал оживленный, но какой-то бессодержательный, с моей точки зрения, разговор с Миддлуотером, начатый ещё у меня в доме, и я не стала вслушиваться в их почти вульгарную словообменную американскую скороговорку. По ним обоим, кстати, и не видно, чтоб они вздумали сопротивляться пришедшим переменам. Успокоиться нужнее мне. Гармонию и упорядоченность в мою душу, все-таки смятенную давно ожидавшимся и всё же столь неожиданным отъездом, смогли бы внести совсем иные звуки, но внутри себя я их пока не услыхала. Я как-то говорила Борису, что музыка намного ближе мне, чем живопись, для обозрения которой обязательно ещё и освещение, и только музыка, не обязательно классическая, возбуждает во мне наиболее глубокие эмоции. А что за жизнь совсем без эмоций, без того, что их рождает, и без памяти? Жизнь и есть постоянное движение от прошлой эмоции к следующей эмоции. Связываю и соотношу действенность именно гармонически выстроенных звуков и с развитием во мне духовной памяти, раскрывающей забытое прошлое моей души, не во всём ведомое мне сегодняшней, и с продолжением обретения навыков предвидения грядущего. И потому немного жаль, что музыка, вдохновенно настроившая бы на то главное, что к нам с Борисом уже близится, во мне пока не зазвучала. Мой глубинный слух пока не пробудился и не смог навести на меня желанные напевные мелодические образы, так необходимые для прозрения в предстоящее жизненное время. И теперь не медитативные звуки музыки приоткрывают занавес, скрывающий грядущее, а широко раскрытые глаза моей памяти всё продолжают воспроизводить опечаленное лицо любимой служанки Митико, хотя она изо всех сил и пыталась придать самопроизвольно возникающему драматическому рисунку его забеленных морщинок японское традиционное бесстрастное выражение.
Митико никогда не решилась бы спросить, к чему приносимая мной жертва отъезда. А если б и отважилась на такой неслыханный поступок, я, как бы ни старалась, не смогла ей дать ясного ответа. О, этот тихий шелест кимоно от ослабевающих движений постаревшей сегодня прямо на глазах близкой женщины, так напомнивший мне осенний шорох ветра, который взволновал своим неожиданным порывом прибрежные камыши… И чутко уловленное постукивание низко нависших над Митико тонких ветвей друг о друга, словно и они заторопились с нами в путь, затопали вразнобой своими деревянными подошвами-гэта и застучали странническими посохами в утоптанную спину дороги. Но и шелесты, и стуки ещё не ожидаемая мной музыка.
Растерянная поспешностью и беспорядочностью наших сборов, непонятно для неё, куда и зачем, огорчённая Митико осталась на каменных плитах внутри ограды и склонилась в глубоком церемонном поклоне, скрывая слёзы и провожая тронувшийся автомобиль, а по его боковым стёклам вдруг потекли быстрые струйки короткого, но сильного дождя.
Нечаянный дождик, брызнувший нам «на дорожку», и при отъезде особенно ценимый русскими как олицетворение грядущей успешности начинания, принялся размывать и в моих затуманенных глазах милый образ хрупкой, вновь остающейся в одиночестве, беззаветно мне преданной и доброй сердцем старой женщины, хорошо помнящей ещё мою маму. Обе они были из одной деревни, бесследно исчезнувшей под городской застройкой. Я подумывала, что мы с верной Митико, возможно, приходимся отдалёнными родственницами по моей рано ушедшей маме, только всё как-то забывала у неё спросить. А теперь, с момента отъезда, снова стало уже поздно. О Амида-Будда, повелевающий Западным раем, пусть в твоих лучезарных чертогах мама моя и отец, мой отец тоже, пребудут навечно молодыми! И более счастливыми в принявшей их вечности, чем в моментально промелькнувшей жизни здесь, на сразу забывшей о них земле.