Саморазвитие духовности мне пока не во всём по силам. Ведь вряд ли у Акико есть такая обкатанная компьютерная программа. Если бы такая программа в её распоряжении была, она, моя госпожа, ничтоже сумняшеся, давно вложила бы её в меня с помощью вибрационного приборчика-учителя, созданного творческим гением господина Ицуо Такэда, старого мудрого помощника учёной Одо-сан. Может быть, тогда мне удалось бы дальше уйти от состояния, свойственного людям-зомби или интеллектуальным роботам, и больше приблизиться к состоянию так называемого нормального, обычного человека?
Мы пересекаем границу в VIP-зоне и выходим сразу на лётное поле, на мокрую бетонку. Вот когда я действительно ожил! Ни с чем не сравнимы даже резкие, отчетливые звуки и запахи живущего лётного поля. Вот-вот я снова буду в воздухе! Это действительно яркое событие!
Оно будоражит и в моём сознании как-то отодвигает на второй план несчастье, происшедшее со Стахом Желязовски и Джорджем Уоллоу. Потому что и при виде обширной панорамы лётного поля, этих скруглённых «спинок» фюзеляжей и высящихся над ними килей самолётов, освежённых дождиком и сверкающих каплями влаги в лучах заходящего солнца, и в предвкушении полёта всё-всё внутри меня сладостно замирает от ощущения оживающей памяти и волнующего ожидания всё новых узнаваемых и так много значащих для меня подробностей.
Ниппон, сайонара! Прощай, Япония!
Мы, наконец, устраиваемся в небольшом реактивном пассажирском самолёте. Салон в нём напоминает офис. Экипаж ожидал генерала Миддлуотера и нас, уже вернувшись на борт и включив бортовое пусковое устройство. Запуск обоих двигателей. Выруливание, быстрый короткий разбег и взлёт. После долгого перерыва в полётах всё видимое в салоне и за бортом я воспринимаю с одинаковой мерой взволнованного, обострённого внимания и наконец-то имею возможность впустить в себя и, припоминая и сравнивая, освоиться с достопамятными и сиюминутными впечатлениями. Несмотря на занятость внимания при взлёте и, в особенности, при посадке, лётчик видит и слышит, а больше ощущает нутром очень многое из того, что окружает и его и управляемую им машину. Привычное проскальзывает мимо и не привлекает к себе внимания. Лишь необычное требует немедленной оценки и, при необходимости, принятия срочных же мер, иногда под красным грифом: «Аварийно!».
Я вспомнил, и вспомнил остро, как некогда схватывал беглым взглядом вид удаляющейся от самолёта или приближающейся к нему земли. Компьютерный лётный тренажёр, конечно, полностью не воссоздавал живой картины земли под дышащими небесами. Меня по-новому взволновала иллюзия, возникающая, когда вводишь машину в вираж, и кажется, что начинает крениться планета, а не самолёт. Эти возобновлённые впечатления тут же стали привычными. Личными моими впечатлениями. Вспомнилось, например, что легче привыкнуть к виду наваливающейся сбоку земной поверхности, когда она не плоская, а холмистая, и ты, моментально это отметив, больше не обращаешь внимания, какие склоны холмов по отношению к тебе наклонились, а какие стали горизонтальными. Другое дело, когда самолёт километрах на двух-трех виражит, кружит, накреняясь, над равниной, которая сама по себе представляется не выпуклой, а вогнутой, предстаёт взору изменчивой исполинской чашей. Края её почему-то кажутся яснее, видимее и ближе, а плоское дно тонет в дымке дыхания земли далеко в глубине под тобой. Но и к виду опрокидывающейся в глазах иллюзорно-искажённой асферической чаши привыкаешь.
Однако ни разу не показалась мне вогнутой и всегда, вне зависимости от наличия облачности или дымки, а также состояния видимости в стороны от самолёта, воспринималась только в виде выпуклой необозримая поверхность могущественных океанских вод, когда над ними я клал машину на крыло. Может, ещё и поэтому над океаном я неизменно ощущаю не до конца объяснимое волнение. Над Великим, или Тихим океаном в особенности.