Ах, как же это по-великорусски звучит: «…на Москве…» Ну, совершенно, знаете ли, по-старомосковски. Особенно вкусно запахло яблоками здесь, над Тихим океаном!
Реактивная кроха, возносясь сквозь небеса, пробила облачность, заняла эшелон тысячах на одиннадцати метров и делала (по ожившему внутреннему ощущению) километров по восемьсот тридцать — восемьсот сорок в час, а вечер, сдвигаясь на запад, медленно нас обгонял. А я с большим пахучим краснобоким яблоком в руке притих, молча задумался, откуда ко мне прилетели эти вот старинные воспоминания-мыслеобразы:
— Пади, пади, — кричал ямщик.
— Подите, сударь, прочь, — негодуя, возгласила старая барыня и сморщенным пальцем в перстнях указала из залы.
Какой сильный и образный русский язык, какие это сочные, навсегда живые русские слова! Из какого забытого времени, из какой немыслимой географической дали неожиданно настигли они меня в полёте уже над северо-восточным Китаем? Поскольку Акико в последние на Хоккайдо дни усиленно загружала в меня художественную литературу и дошла до европейской (примерно до периода около третьей четверти ХХ века), ощущение себя в несущей нас реактивной крохе немедленно вызвало во мне художественно-историческую ассоциацию: три четверти века назад примерно с такой же скоростью, около восьмисот, но на ещё большей высоте, тысячах на тринадцати метров, вылетев с авиабазы в Северной Африке, пересекал Средиземное море и проносился над оккупированной гитлеровцами Южной Францией на своем невооружённом двухфюзеляжном разведчике американского производства «Лайтнинг» тонкий и неповторимый по поэтике видения, мысли и слову писатель, незаурядный лётчик и очень мужественный человек Антуан де Сент-Экзюпери, слагая вначале в уме немеркнущие от времени, полные любви послания своей дорогой Консуэло. Вот опять я о небе и о любви… Да, а что ещё, скажите, способно так затягивать меня на этой земле?!
Подумав так, я вспомнил «моё участие» в налёте на Токио, вспомнил прежние мысли о Сент-Эксе и его Консуэло, былые грезы о бабушке несчастного Джорджа Уоллоу, этой американской красавице в военной униформе Кэролайн Ван Веерден, и невольно улыбнулся: вот ведь она — моя прекрасная сказочная царевна Акико, прямо передо мной. Она задумчиво смотрит на меня и… Ответно улыбается.
Акико вновь прочла мои сердечные мысли. Кажется, у нее навернулись две бриллиантовые слезинки, она взмахнула ресницами и незаметно для генерала сморгнула их. Мой долгий взгляд должен был успокоить её. Сейчас я верю, что тогда, в самолёте, мне очень хотелось, чтобы взгляд мой был любящим. Наверное, так это и было.
Моей встрече с Акико тоже ведь предшествовал «полёт» в чёрно-серебряном небе стратосферы в пилотской кабине «Сверхкрепости». Неужели он — уже действительное моё предчувствие того сложного полёта, который мне только ещё предстоит?
Джеймс Миддлуотер, который так прямо в своем лётном комбинезоне с нами и полетел, отвязался, наконец, от меня. В первые полчаса полёта Джеймс ни на секунду не забывал, что он теперь бригадный генерал, и всячески занимал защищённый канал спутниковой связи. Однако никакой, устроившей его, информации от своего в основном отдыхающего военно-воздушного руководства он не добился и тогда привычно терпеливо принялся обрабатывать дежурящих друзей в горизонтальных структурах ведомств. Вечер выходного дня над бесконечно тянущимся под нами Китаем, предрассветье этого же бесперспективного в отношении официальных новостей воскресного дня, ещё только наплывающее на благодушествующий американский восток — западное побережье Атлантики, — и ничего, никаких полезных новостей ниоткуда. Миддлуотер вполголоса стал чертыхаться и начал было свирепеть, что выразительно подтверждали заискрившиеся глаза, но потом скис и на всё словно махнул рукой. Может быть, у него просто кончился адреналин: пролететь над доброй половиной земного шара не на моём МиГе, а на обычном, весьма неплохом, хотя и не во всём удачном из-за стремления сделать аппарат универсальным, истребителе пятого поколения F-22, оставшемся в охраняемом ангаре на Хоккайдо, — не шуточки. Одни лишь дозаправки в воздухе душу вынут! И сразу этот новый, не ближний полёт со мной и Акико. Про стимуляцию точек Хэ-Гу на кистях рук он, понятно, забыл. Кстати, с точки зрения подполковника: вправе ли генерал позволить себе хоть о чём-то важном забывать? Тем более, не какой-то там служилый «ботинок» или забулдыга-«сапог», а действительный генерал-лётчик, одной из первейших забот которого должно быть сохранение собственной физической лётной формы. Дальнейшее убедило меня, что в массе в большинстве случаев только у лейтенантов после года службы память наилучшая. Ах, возраст, возраст!