Ученик и потом друг великого Исаака Ньютона Эдмунд Галлей, чьим именем названа одна из комет (кстати, непредвиденно рассыпавшаяся в начале девяностых годов двадцатого века), появление которой он предсказал, и она, уже после его смерти, не преминула засиять над земным шаром в вычисленное им время, писал о туманных пятнышках на небе, что они «не что иное, как свет, приходящий из неизмеримого пространства, находящегося в странах эфира и наполненного средою разлитою и самосветящеюся». Верующий астроном Дерхем, как, впрочем, и некоторые другие из числа религиозно настроенных учёных, был убеждён, что в месте, где мы видим светящееся пятнышко, «небесная хрустальная твердь» несколько «тоньше обычного», что и позволяет «неизреченному свету» Царствия небесного изливаться к нам, на грешную землю.
Мнения знаменитых средневековых учёных старичков курьёзны и любопытны, поскольку, как ни забавны они сегодня, отображают действительно достигнутый передовой уровень тогдашней науки. Вот и верь науке теперешней, над достижениями которой лет через сто, если не раньше, тоже могут начать смеяться более грамотные потомки. Все процессы ведь ускорились. И не хочется деградации потомков, иначе придётся им не смеяться над предками, а плакать над собой и своим потомством. Но по-настоящему интересно то, что это самосветящееся пятнышко находится даже не в нашей Галактике, а далеко-далеко за её пределами, на не представимом человеком расстоянии шестьсот девяносто килопарсек. То есть чудный свет от туманности, который мы с Акико сейчас видим невооружёнными глазами, она испустила, когда на Земле, возможно, только-только появился ископаемый человек.
— Вот она, вглядись, пожалуйста, милая Акико, — с невыразимой грустью и дрогнувшим голосом проговорил я, — вот она, знаменитейшая туманность Андромеды. Мне иногда кажется, что я — оттуда, с неё, — и это от неё даже здесь, на Земле, в моём сердце теплится вечный неизреченный свет Царствия небесного. Там нет зла и кармы. Зачем-то я оттуда сюда прислан… И здесь, в немыслимой дали, я надолго, наверное, застрял в кармических цепочках.
— Парсек — это, скажи, пожалуйста, Борис, сколько? — обдумывая мои слова и с любопытством разглядывая потрясающе видимое звёздное небо, спросила Акико немного погодя. — Тебе, аэрокосмическому лётчику, положено это знать?
— Положено. Знаю. Теперь, когда ты сняла запреты с моей памяти, снова знаю. Скорость света — триста тысяч километров в секунду. Световой год — расстояние, которое свет проходит за календарный год, около девяти с половиной триллионов километров. Парсек — три целых и двадцать шесть сотых светового года. Килопарсек — это тысяча парсек. Можно в уме подсчитать расстояние до туманности Андромеды. Мы видим её далёкое прошлое, двадцать две с половиной тысячи веков, два с четвертью миллиона лет назад. Что там сейчас, мы, разумеется, не знаем. И близкие потомки не узнают.
— Я не могу себе этого вообразить, хотя, казалось бы, всё надо мной настолько очевидно, вот оно — перед глазами, — призналась Акико, поёжилась от прохлады и склонила голову ко мне на плечо, как она частенько любила это проделывать, когда мы были наедине. Я не ощутил родного запаха её волос, от неё и от меня пахло маникюрными ароматами продезодорированного салона самолёта, а в холодном воздухе вокруг нас не улеглись, не отстоялись ещё лёгкая пыль и чадно-сладковатая керосиновая гарь.
Почувствовалось, что Акико очень не хотела, чтобы в её голосе прозвучала грусть от расставания с домом.
— Вот потому-то, когда я учился, и мне встречались высказывания, что человек — это венец творения, не хотелось даже улыбнуться в ответ на подобную наивность. Вирусы, наверное, тоже считают себя венцом творения.
— И вся Вселенная мыслит, — проговорила Акико. — Не только мы, люди. Застрял здесь, на Земле… А откуда ты знаешь, что в этой далёкой галактике, Андромеде, нет зла? Другое мироздание, иное миропонимание, где все счастливы… Рай — это там, настолько от нас далеко?
— Рай, наверное, ближе. Ведь и на Земле, как я понимаю, в разных странах различный уровень жизни, — отозвался я, — почему бы не быть разным мирам с иными даже представлениями обо всём, что только может относиться к формам жизни… Гигантские расстояния? Не в них или не только и не столько в них дело. Другие звёздные системы, другие формы и структуры жизни. Всё во Вселенной, что мы видим, живёт и мыслит, даже звёзды. И всё, что глазами не видим, мыслит тоже. А знаю, как некоторые говорят, «от невидимых друзей нашего сердца».