— Жаль, — искренне сказал Джеймс, пропустив мое северо-индейское «хау» мимо ушей, и взглянул на Акико с лёгкой укоризной. — Аэрокосмическая машина, говорят, всё-таки утонула. Концы в воду. Ищи ветра в поле. И амба. Президент упоминал при встрече, что Россия на этот раз разрешила — впервые, — чтобы не обязательно в экипаж входил русский. Почему разрешила? А я не знаю этого! Не знаю! Я всегда полагал, что славянин в экипаже служит залогом управляемости машины для подъёма в космос. Почему разрешила, какой у Москвы мог быть свой интерес? Самолёт, вероятно, тоже чрезвычайно дорогостоящий, так почему именно в этот раз так опрометчиво рискнули лететь без русского? Богатые слишком, видно, эти русские!..
— Я, пожалуй, пойду-ка, лягу, разберётесь здесь и сами, — сказала Акико и легко вернула укоризну Миддлуотеру, не ко времени вроде бы чуть приободрившемуся от выпивки или её предвкушения. — Приятного всем сна. И удачной тебе обратной дороги, Джим. Так понимаю, до скорой встречи?
— Да. Скоро к вам прилечу. Салют, Эйко-сан. Сайонара, до свидания.
— Кстати, Джим, — Акико собралась подняться из-за стола, но передумала и ненадолго присела снова. — Хочу сказать тебе, чтобы утром не забылось, я всё-таки прочла Булгакова, его «Мастера и Маргариту». Посоветовалась с нашим специалистом, с мэтром Ичикава. И, надо отметить, не всё поняла в замыслах автора этого романа. Вещь эта удивительна тем, что в ней почти совершенно не прописаны характеры главных героев. Маргарита предстает обычной, хотя и несколько взбалмошной женщиной. Наверное, этой своей непредсказуемостью она чуть-чуть похожа на меня, — Акико лукаво улыбнулась, прищурив и почти прикрыв и без того сузившиеся от усталости и переживаний глаза. — Или, по историческому возрасту, скорее, я похожа на неё. С Маргаритой ясно: она, желая найти любимого, приняла помощь от сатаны. А в отношении мастера я не смогла понять, какой он человек, за что пострадал, почему ему отказано в посмертном пребывании в Свете и дарован лишь покой. Мне ничуть не понятно, что это за герой. Может быть, когда-нибудь прочтёт Борис и разъяснит мне?
Я понял, что Акико не хочет прощания на печальной ноте. Нашла такой штучный нетривиальный ход. Вроде, нейтрализующий, уравновешивающий вариант, вот, какая же она, всё-таки, хитрюга. Миддлуотер недоумённо взглянул на Акико, машинально покивал головой вслед и ничего ей не ответил. Он встал ещё, когда она выходила, потоптался по комнате бесцельно, потом подобрался-выправился, подошел к бару и наполнил другие бокальчики уже виски.
— Я не могу себя заставить выпить за их память, Борис, а при ней о них и говорить себя заставить не мог, — тряхнув головой, дрогнувшим и приглушённым голосом сказал Миддлуотер, когда Акико ушла в свою жилую зону и включила душ в своей ванной комнате, и мягко подсел поближе ко мне. — Два таких классных сильных парня!.. Я не верю, что их нет. Я выпью просто так. А ещё лучше — выпьем за вечное лётное братство.
— Я тоже, Джим. Давай. За вечное лётное братство.
Он сразу налил нам обоим и, не дожидаясь меня, налил и выпил ещё. Усталость Джеймса, между тем, брала своё. Хотя его движения оставались подчеркнуто точными и дозированными, без излишних размахиваний руками вокруг себя, но заострились нос и подбородок. И взгляд стал пронзительным и хищным, как у белоголового американского государственного орлана. Я чувствовал, что ему очень хочется спросить меня о чём-то, но он никак не решается. Мне пришлось поощрить его к дальнейшему разговору. Хищность и робость или неуверенность одновременно меня в Джиме смешили, как, почти, и мою Акико, но я сдерживался. Джим бы меня просто сейчас не понял.
— Я ведь, на самом деле, простецкий американский парень, Борис. Самолёты, моторы, бейсбол и всё такое прочее. У меня семья, которая меня почти не видит, но всё-таки ценит, любит и по-своему счастлива. Двойной праздник всегда. Вначале, когда я уезжаю. Потом, когда я ненадолго приезжаю. Да, это только кажется порой, что нам всё нипочём… Хочу, пусть без подстраховки Акико, задать тебе самый простой вопрос. Можно?
— Так задай.
— Только чтобы у тебя не возникло какого-нибудь свиха… Или завихрения. Не обидишься?
— Здесь русский только я, Джим. И то я в этом не очень уже уверен. «Космополит», да и только, хотя много читал об их российской жизни и посмотрел сколько-то телевизионных программ и видеофильмов. «Ты меня уважаешь? Ты на меня не обидишься?» — по-моему, такие вопросы задают друг другу только крепко выпившие русские.
— Ты не понимаешь или не помнишь, все их задают, — заупрямился Джеймс и прекратил утруждать себя заботой связывать одно произносимое с другим. По-моему, из беспричинного упрямства, чтобы только продолжать говорить самому и не слушать меня: