Наверняка его Рахиль ценит в характере своего Эзры неотделимые от него быстродействие, надёжность, обстоятельность и предусмотрительность. Мы с любопытством оглядели при утреннем свете его, а он нас. И поняли: мы о нём, что с ним всё будет просто; он о нас, что мы абсолютно не гнём из себя и не зловредные. Говорю так, потому что очень почувствовалась в быстром оценочном взгляде Бен Мордехая его командирская и житейская опытность: может ли он извлечь из пребывания гостей пользу сверх договорённой с Миддлуотером, и какую; если ждать от нас вреда в непредсказуемом будущем, то до каких степеней? Мне кажется, явная нестыковка между восточно-азиатской внешностью Акико, данными ей итальянскими именем и фамилией, американской военной формой и документами авиационного военного медика, дополнительно зародили в Бен Мордехае какие-то мысли, которые наружу из него не выплывали, и это немедленно вызвало интерес уже и у меня, и у Акико. Этот интерес мы из себя тоже не выпустили, дружно заблокировали, даже не переглядываясь. К кому это мы попали?
Эзра принес мне документацию к «Вильге», как раз и оказавшейся его любимой «коломбиной». Он внимательно ознакомился с удостоверением личности, лётной книжкой, медицинской картой и прочей сопроводиловкой подполковника ВВС США Роберта Макферсона. Всё было в полном порядке, чистая работа. Направил меня к медикам для получения допуска к вылету и подчеркнул, что сам собирается проверить меня в воздухе. Договорились встретиться после обеда у его лёгкого самолета.
Мы с облегчением дождались, когда Эзра, наконец, ушёл, и ринулись каждый в свою ванную, а всего в генеральском «люксе» ванных комнат было по числу спален — три.
Акико проследила, чтобы я все мои утренние настрои и установки выполнил скрупулёзно, хотя это и отняло у меня порядочное время. Зато потом я вспомнил, что никто не побреет, и четырьмя взмахами складного лезвия наскоро выбрился, хотя никуда и не опаздывал. Пока Акико готовила, прошёл с пылесосом по всем помещениям домика. Мы неспешно завтракали всё ещё под громогласный рёв продолжающих взлетать транспортников. Что здесь на них можно перевозить — военное снаряжение, боеприпасы? Куда столько? Активность, как во втором эшелоне ударной армии перед наступлением, в противоположность затаившемуся переднему краю. Разговаривали мы немного, потому что мешал шум. Иногда от разномастных двигателей, работающих на стартовых режимах, резонировали и дребезжали стёкла в окошках, вибрировала и пологая кровля лёгкого домика. Я успел вымыть посуду и всё поправить и прибрать, когда, наконец, самолёты благополучно улетели. Всё стихло. Мне осталось ещё собрать лётный тренажёр, чем я с удовольствием и занялся.
— Расскажи мне, пожалуйста, Акико, о том, как ты меня лечила по Ясперсу и Сартру. У меня, со времени знакомства с философией Карла Ясперса, сложились впечатления о ней, не во всём совпадающие с тем, что говорил по этому поводу Джеймс.
— Содэска, вот как, уже и впечатления у него сложились!.. Если бы мне хоть кто-нибудь толково объяснил, почему и как ты вылечился! — непроизвольно вырвалась у Акико, более чем эмоциональной в это первое утро, нечаянная откровенность. — Борис, пойми же, искренне прошу, пойми меня правильно. Рассказывать об этом сложно. А объяснить ещё труднее! Это доподлинно известно только Богу! Канся: мои глубокие признательность и благодарность всем, кто мне помогал, и всем Вышним силам, сотворённым Богом! Если идёт о времени, я не могла сказать Джеймсу, что в отношении тебя использовала, благодаря выучке Саи-туу, сжатие времени в доступных мне пределах, примерно в 150–180 раз.
Она разволновалась до того, что в её почти правильной русской речи стали проскальзывать японские слова, и беседовать на тему моего исцеления отказалась наотрез. С большим трудом я вынудил её пообещать, что она когда-нибудь всё о лечении подробно мне расскажет.
— Нужно работать, — не вполне успешно стараясь успокоиться, извиняющимся тоном и необычно тонким голоском еле выговорила Акико. И добавила почти шёпотом: