Он не покинул меня, когда уже горел заживо, дожидался и дождался подкрепления!
…Всё это мгновенно мелькает слева от меня и убегает назад, назад, в прошлое…
…Даю, больше не жалея, полный газ двум двигателям, и полуживая, но в последний раз подчинившаяся моей воле машина неуклюже перепрыгивает каменистую возвышенную кромку с искорёженными остатками береговых укреплений перед плато с гладкой посадочной полосой. Закрылки… Левый закрылок при отсутствующем правом выпускать нельзя. Колёса…
Черт побери, колёса!.. Колёса не выпускаются. Колёс больше нет. Чёрт с вами, мгновенно забываю о них. Сбрасываю газ. Тише, тише, медленнее, медленнее… Задрать нос… Больше посадочный угол!.. Ещё, ещё чуть больше… Ничтожным креном нацеливаюсь садиться рядом с полосой, чтобы моими обломками не загромоздить её для других самолетов.
Чрезвычайно велика и опасна без закрылков скорость! Ещё больше посадочный угол!..
Сбоку, сбоку мелькают и проскакивают назад ожидающие моей посадки спецавтомобили и люди. Всё — назад, назад, в прошлое…
…Ужасающий жестяной грохот и звон рвущегося о камни тонколистового авиационного дюралюминия…
Меня оглушает нечеловеческий вопль. Это — мой голос?! Мой неузнаваемый голос. Ору не жалея сил и горла:
— Живой! Жи-во-ой!.. О-о-о-о-й-й!..
Я всё ещё живой. Ощущал бы я себя, стань я мёртвым?!
Я не открываю глаз, потому что слышу над собой и рядом японскую речь. Японского языка я не знаю, хотя и заглядывал в военный разговорник морских пехотинцев. Не думал, что японский мне окажется нужен. Это сказано на японском:
— Одо-сан… Одо-сан… Русский… Одо-сан… Русский…
Сказано один раз, но я прокручиваю в мозгу лишь отчасти понятое из целой фразы разносторонне и не однажды и всячески пытаюсь понять, почему, каким образом я неожиданно оказался в плену.
О-до. Одо, — что за слово-то такое с ощутимым ударением на первом заглавном «О»?
На Иводзиму ли я залетел?!
Пытаюсь разобраться в мгновенно возникшем и закрутившемся в мозгу клубке противоречий. Однако тот же мужской голос повторяет по-английски, вероятно, чтобы его понял и я:
— Госпожа, мисс Одо, русский лётчик пришёл в себя.
«Кто тут русский? Почему на Иводзиме, — а куда же ещё могли привести мою «крепость» верные «Мустанги» — почему на этой проклятой Иводзиме снова японцы?» — не покидают меня сразу два страшных вопроса.
Не хочу открывать глаза, потому что меня страшит мир, который я могу увидеть, едва поднимутся почти безжизненные, обесчувственные веки. Страшат эти неожиданно вставшие надо мной люди. Нет никакого сомнения, это японцы. — «Я в плену?! Нахожусь в их госпитале? Тогда это конец…»
Медленно открываю глаза.
Вижу над собой удивительный серый потолок. Вижу безрадостно серые стены.
Смотрю в немыслимый потолок, но развитым и тренированным боковым зрением замечаю: слева от меня двое черноволосых мужчин в серых халатах, один из них, пожилой, невысокий, в очках, другой моложе, высокий и сутуловатый. Справа — миловидная черноволосая женщина, тоже в сером халате. Она сидит, они стоят. Все они — желтолицые, хотя, согласно странной логике их мира, должны иметь кожу тоже серого цвета, как у песочных рептилий. Но они желтокожие. Это японцы!
Спрашиваю, не узнавая своего голоса, по-английски:
— Я нахожусь в военном госпитале?
Мне отвечает пожилой мужчина, который в очках, также по-английски:
— Вы находитесь в частной клинике уважаемой Одо-сан. Мы удовлетворены, о, мы очень и очень рады, что вы чувствуете себя лучше, и мы гордимся, что вы теперь в состоянии нам отвечать.
Он медленно и с запинками повторяет эту же фразу по-русски.
Я отчаянно хочу, чтобы им передалось сжигающее меня бешенство:
— Я не понимаю по-русски. Я — американец. Говорите со мной, чёрт побери, по-английски! Я — американский военный лётчик. Я капитан Военно-Воздушных Сил Соединённых Штатов Америки. Меня зовут Майкл Уоллоу. Я категорически требую, чтобы со мной обращались как с военнопленным!
Женщина наклоняется ко мне, я замечаю её движение стороной немигающих сторожких глаз и избегаю прямого взгляда в её сторону, не могу смотреть на пугающую меня японскую женщину.
Боюсь вновь заорать и, сцепив зубы, молчу. Моё тело бьёт непроизвольная и непрестанная нервная дрожь. Я чувствую, как моим внутренним напряжением из внешнего угла левого глаза у меня выдавливается едкая слезинка и очень медленно начинает скользить вниз, к мочке уха, цепляясь за щетинистые волоски на давным-давно небритой щеке.