— Что ж… — Во мне мысли его снова отдались как глубокое размышление, то ли Бориса, то ли моё собственное. — Ответь, Борис, а чем же ты-то занимаешься в данное время помимо того, что общаешься со мной? Мне очень хочется прочувствовать в тебе дух человеческий, больше и глубже узнать о твоих человеческих устремлениях, интересах.
— Чем занимаюсь? — переспросил Густов. — Ну, хорошо. Спасибо за терпение, за то, что позволяешь высказаться, почитай, до донышка, дотла. Не перебиваешь, не комментируешь, что между людьми в живом общении большая редкость. Обычно у всех нас на общение с другими не хватает терпения или времени. Хорошо, расскажу коротко, твоих образований хватит понять. Речь ведь пойдет не о картинах природы, доступных для созерцания и понимания всем, а о фундаментальных её явлениях. Некоторые из них мой отец раскрыл и кое-что заложил в конструкцию своего аэрокосмического самолёта. Сам-то ты этого пока и не знаешь и не видишь. Так вот, в связи с этим, отвечаю тебе…
Знаешь ли, в узкоспециальном смысле меня сейчас занимают те разделы высшей математики, которые я в сокращённом виде «проходил» при Токийском университете Васэда. В наших технических вузах им, к сожалению, не на всех специальностях обучают. Сыну моему Серёжке скоро исполняется двенадцать лет, и я, смех сказать, из-за него и для него глубоко залезаю в неевклидовы геометрии Лобачевского, Римана, Минковского и даже ещё дальше, чтобы просто понимать, — не смейся — что рассказывает мне мой сын. Мы с ним уже на подступах к трудам академика Колмогорова и священника отца Павла Флоренского.
— Я помню о твоём сыне… У него проявился интерес к математике? Талант?
— Кто знает? Конечно, я мог бы гордиться сыном, хотя во многом он откровенный лентяй, как и его дружок, рыжий кот Хакер. Здесь дело в том, что Сергей определённо из поколения детей-индиго, он сам сочиняет эти геометрии, только называет всё по-своему, вот мне и приходится переводить для него то, что он впервые для себя «открывает», в уже привычные для науки термины.
К примеру, метрики, то есть элементы длины, характеризующие криволинейные римановы пространства, Серёжка называет коротышами и, ложась спать, пальцами «раскладывает» их воображаемые подобия по криволинейной поверхности своей подушки. Ну, все эти компоненты метрического тензора переиначивает по-своему, и так далее. Мне кажется, нам с ним вот-вот увидятся подступы к тем уже высотам, где геометрия становится физикой, а физика — философией. Здесь, в этой части пути (помнишь — когда оружие становится не-оружием), наука становится не-наукой, а вероятно, истиной, хотя и на время.
Сергей нашел на чердаке моего родительского дома прихороненный винчестер от старого «Септиума» моего отца, а своего, то есть Серёжкиного, деда, Кирилла Михайловича, умудряется таскать с него информацию и храбро влезает в математический аппарат криволинейных и многомерных пространств, как я предполагаю, использованный при разработке аэрокосмического МиГа. В свой черёд расскажу тебе, наверное, и об этом, если интересно. Не хочется ломать порядок повествования.
Н-да, скоро на очереди и дифференциальная геометрия… Ну, да Бог пока с ней… Сейчас, отвечая тебе, коснулся моих текущих дней потому, что в мир пришли новые времена, уводящие умы в такие поисковые сферы, где почти вплотную смыкаются друг с другом первопричины происходящего и с Акико, и со мной и с Серёжкой. Происшедшего когда-то с русским писателем Михаилом Булгаковым, и не с ним одним. Там скрыты причины прошлого и будущего. Видишь ли, когда это не в книжных приключениях самых великолепных, но придуманных героев, а в реальности свершается рядовыми обычными людьми, каждый день случается со мной, тобой, со всеми нами, и ой, как ощущается на собственной шкуре, то воспринимаешь происходящее совсем по-другому. Поэтому вновь повторю: не ограничивай понимание только известным тебе смыслом слов. Хочу предупредить…
И тут я вдруг перестал слышать Густова в себе. Только что мысленно уловил какую-то новизну, как Густов пропал, сколько ни вызывал я его: «Отзовись, отзовись», как ни пытался на него мысленно настроиться. Вопреки обыкновению, он не ответил незамедлительно на мои мысли.
Не стал бы утверждать, что внутренне психологически подготовился к новому развороту наших с Борисом отношений, более или менее на незримой почве сложившихся. Я стал уже предполагать из нарабатываемого и копящегося опыта, что мое общение с Борисом прерывается на рубеже того, к чему я ещё не готов. Он подбросил крупицу нового, а я должен вырастить внутри себя это новое знание, понимание, значение и, таким образом, предуготовиться к дальнейшей информации и, соответственно, к последующему продолжению собственной жизни. Что, в таком разе, может означать эта блеснувшая впереди, как река сквозь деревья, и слегка встревожившая меня новизна?