В большом мире «я» своё отлетал, а здесь, в этой деревне, кроме зимнего пруда, другого местного лётного поля нет: лога, овраги, кочки да колки-перелески, разросшиеся вдоль и поперёк по заброшенным покосам. Скотину-то перестали держать, молоко-яйца и те в магазине берут — дешевле, проще, чем самим возиться. Опять же, умом смешаются, где бы сена хоть козе взять — на корейской «Хюндайке» в багажнике с покоса не повезёшь, а лошадей забыли уж, как и запрягать, всё норовят телегу перед лошадьми поставить, заднего ума привод. Конюшни сгнившие давно истопили, да и когдатошние тележные мастера уже на том свете таратайки, двуколки да шарабаны ладят.
— Логика, логика? — торопя автора, оттого, что замерзал, а времени на возню с печами было предельно жаль, напомнил я. — Опасаешься, я ведь об этом знаю, что литературный труд твой не одобрят, не поймут, смирительную рубашку натянут, насмеются досыта, заколют уколами, объявят психом, заклеймят чернокнижником…
— Другое время, — быстро возразил он. — За свободомыслие сейчас не казнят. Ну, не всех. Перетопчемся.
— А сам ни в какую не унимаешься — всё пишешь, пишешь, — неистово продолжал недовольствовать я. — Или вдруг вот придумал постройку этого самолета «Зеро»… Лично я пока ничего такого строить не предполагаю. Лучше уж новый дом! Разумны ли твои действия, автор?
— А у кого-то из нас, ты думаешь, они разумны, коль наша жизнь — игра? — Не только спонтанный вопрос, но и развернутый ответ, оказывается, были у него наготове. — К примеру, у Сани Македонскова, с горсточкой друзей-гетайров, вооружённых дрекольем, отправившегося на завоевание вселенной? Или, только допустим такое, у тех, современных уже нам учёных, кто объяснял, что Александр Великий, желая наладить торговлю своей горной нищей, ты её видел, Македонии, ни денег, ни товаров не имеющей, с богатыми Африкой и Азией, разгромил египтян, а потом и персов. Не мешкая, избивал всех подряд, кто только на дорожке ни попадался. Он не спрашивал, кто тут якобы так необходимые ему купцы, а кто случайные прохожие, и на пути к Инду исправно жёг города вместе с тогдашними караван-сараями, механами и мехмонхонами, — на разных азиатских языках это одно и то же — придорожные ночлёжки-гостиницы.
Я могу предложить иную, еще менее разумную версию, но более верную: царственному, известнейшему из учеников Аристотеля Стагирита просто захотелось посмотреть на край земли, как там солнце восходит. Вот он, любопытствуя, туда и отправился. Конечно, с отчаянными своими дружками-гетайрами, красавицами-гетерами для развлечения и личной охраной, царю подобающей. Оснащённый по реальной обстановке просто турист того времени, не приходит тебе такое в голову? Скажи, с нас, невеликих, какой тогда спрос за дикие желания? А чтобы смешнее жилось!
Ты вот возьми и просто поменяй знак у всего, что ты лично делал в жизни, с того, что считал положительным, на отрицательный, и погляди, что из этого получится. Что теперь — хорошо — и что у тебя — плохо? Видишь, как преобразилась вся картина твоей жизни?! И скажи, а с точки зрения какого присвоенного на время халата ты решал, что плохо и что хорошо? То-то! Потому, наверное, что нет ни хорошего, ни плохого. Всё сплошная иллюзия. Буддисты так считают. И правильно, скажу, считают!
А вот я, того же смеху ради, желаю теперь по уличной грязи шествовать в кабак в панбархатных онучах, как тот шишковский золотостаратель, и в посконной рубахе, истлевшей от пота в таёжных комариных уральских дебрях. Пускай, на хрен, весь мир подивится на расейского лапотника! Может, в прошлой жизни он был высокорождённым дюком или гордым лордом, а в этой стал спившимся русским скоморохом. Познакомься глубже с собственным нутром — вот когда удивишься! Смешно? Помнишь частушку? «Ты по цё меня ударил балалайкой по плецю? Я по то тебя ударил — познакомиця хоцю».