Снова бесчисленные сопки, лога, луга, урочища, редкие озерца. Через далёкую линию горизонта друг от друга поставлены одиночные белые юрты с округлым верхом и выкрашенной в синий цвет деревянной дверью в войлочной стене. Пески, солончаки. Утренний сахарно-белый иней на темени тех гор и сопок, что повыше. Потом на их склонах, ниже вершин, тёмная влажная полоска тающего инея, а ещё ниже, прямо к нам под ноги в узковатой самолётной кабине — безводная сушь и безграничный песок. Облака в бескрайнем небе как на китайских рисунках, с резными курчавинами по контурам. Пыль, поднятая ветром у подножий сопок, словно и впрямь их основания возлежат на дымящихся пылевых облаках оторванно от земли. И только далеко-далеко на севере, мне увиделось, а больше, пожалуй, в это поверилось, светятся, мерцая, реки, «голубой Керулен и золотой Онон», священные для всех монголов и воспетые в стародавних сказаниях и, вспоминается, в «Сокровенной книге» тоже, и брезжат ещё какие-то еле угадываемые с большой высоты сквозь воздушную дымку другие реки и озёра. Может быть, это петли и извивы одной и той же реки или заливы одного и того же озера, с Борисовой полётной картой в потёртой планшетке «от Бен Мордехая» я ведь не сверялась. И всюду замерзание уже ранней осенью, стоит хоть на минуту перестать двигаться. Какая необыкновенно холодная страна! Говорят, всего две таких самых холодных страны в мире — Монголия и Россия.
А кочевые люди мирно и обыденно живут близ Великой пустыни, повседневно обходясь без высокообразованных многоопытных адвокатов и психоаналитиков, без магистров, бакалавров и докторов различных наук, без инженеров, эффективных менеджеров, продвинутых маркетологов, пищевых добавок, рекламы и демонстраций мод. Зачем городские интеллектуалы, фотомодели, квалифицированные специалисты здесь, в отрыве от комфорта и других лукавых измышлений цивилизации? Как раз этой-то подиумно-офисной братии тут без привычных благ и не выжить. Разве сумеют они, эти городские, вскачь верхом настигнуть барана и спрыгнуть с коня так, чтобы ухватить убегающий будущий ужин семьи за ногу и свалить наземь, а потом остановить баранье сердце рукой, просунутой через быстрый и точный разрез острым ножичком в боку, чтобы на землю не вылилось ни капли священной крови? Разве станут они пить кипящий солёный чай с молоком и сливочным маслом, а тело своё вместо умывания натирать полезным для здоровья тарбаганьим жиром, сберегающим на постоянном холоде драгоценное тепло? Носить своеобразную национальную верхнюю одежду со стоячим воротником и длинными рукавами со специальным лацканом, снаружи прикрывающим кисть и позволяющим обходиться без перчаток, — похожий на халат монгольский дэли, выкроенный из цельного куска ткани вместе с рукавами? Здороваться сразу двумя руками: «Самбайну», не снимая с руки ремешка кнутовища, и вежливо поинтересоваться прежде, как поживает уважаемый скот встреченного путника, а уж потом спросить, как поживают его не менее уважаемая жена, уважаемые дети и тоже уважаемые дальние родственники?
Наверное, здесь всё ещё живут так, как многие сотни или даже тысячи лет назад жили самые первые харачу, монгольские труженики степей и полупустынь, кочевники-скотоводы и ремесленники-рукоделы. Я пытаюсь понять, для чего судьба знакомит меня, пускай поверхностно, с примитивным образом жизни людей скотоводческой кочевой культуры всё на том же протяжённейшем евразийском континенте, с которым от рождения связана и моя жизнь, за пределами которого я не бывала, ведь островная Англия, по сути, та же Европа. Как острова моей Японии — Азия. И пока не понимаю этой неизбежной необходимости глубоко, поскольку не держу пасущегося в степи за юртой сотенного стада скота, от состояния которого в наибольшей степени зависела бы здесь моя жизнь. Даже юрты своей здесь не имею. Верю, что в Великих песках я только гостья, пусть незваная. Но пришла сюда без оружия, и нет моей вины, нет причины сгинуть в этих бескрайних песках.
Люди эти, нынешние араты, достойны уважения не меньшего, чем люди любых иных культур, чем я сама, но что я должна почерпнуть для моей души от естественного величия этих пустынных унылых мест, ничем не напоминающих мой ухоженный крохотный садик на берегах любимого ручья? Или мою прекрасно оборудованную клинику-лечебницу среди всё-таки не слишком большого зелёного парка в новом пригороде Токио. Разве что обрести понятие о безмерном просторе после тесной раковины отшельницы, в противовес тому сдавливающему объёму, в который я сама себя заключила и в нём уединилась. Тогда я, безусловно, покоряюсь неустанным дочерям Зевса Мойрам, ткущим нить и моей судьбы.