Во второй раз в этот день Ираида Евгеньевна пришла к нам после рабочего дня, почти на закате, с неожиданным подарком и ещё с гостинцем. Это оказались тонкая книжечка её собственных стихов, написанных, как она призналась, «для души», давно, изданная в её родном Екатеринбурге, и свежеиспечённый и завёрнутый для сохранения тепла и сочности в два полотенца вкуснейший пирог во весь противень, мастерски приготовленный по-уральски с начинкой из морского окуня и риса с колечками, по-моему, ферганского репчатого лука.
За чаем она прочла несколько своих стихотворений о горах, лесах, озёрах и долах Урала, написанных с большим чувством, вызванным наболевшим и острым желанием горожанки привольно жить среди природных красот. А потом между двумя женщинами словно сам собой зашёл разговор о раскрывающейся уже у многих людей памяти об их прошлых воплощениях. Общение сложилось откровенное, и даже Акико не скрытничала. А безусловно правдивый, искренний рассказ Ираиды Евгеньевны особенно увлёк их обеих. Обо мне они словно позабыли, и меня это устроило как нельзя лучше. Я, вначале смакуя, чашку за чашкой пил под рыбный пирог сладкий горячий индийский чай с лимоном и постепенно увлёкся тоже, но не столько рассказом Ираиды Евгеньевны, сколько неожиданными метаморфозами, которые начали происходить на моих глазах с оживлённо беседующими женщинами.
— Я знаю точно, что в прошлой жизни была мужчиной, монголом, — рассказывала Ираида Евгеньевна. — Знаю не из вычислений, не из изучения каких-то астрологических гороскопов или таблиц, это всё медийная чепуха, а непосредственно из себя, из зримой памяти. Вижу это совершенно отчётливо. Верю себе больше, чем газетным гороскопам.
Акико отнеслась к тому, что поведала нам Зимина, очень внимательно, стоически не выпускала из себя удивлённых восклицаний на японском языке и успешно боролась с непроизвольным желанием выщипать себе обе брови.
А я, слушая Ираиду Евгеньевну, постепенно рассредоточил взгляд и вскоре увидел проступившего на фоне русской женщины не старого ещё, широкоплечего и коренастого монгола в его синем халате-дэли, отороченном узкой красной атласной тесьмой и почему-то с непокрытой седоватой головой. Как если бы он где-то в песках обронил свой малахай, или как там они свои шапки называют. Увидел, с какой прямой спиной монгол сидит, кренделем сложив ноги в сапогах с загнутыми носками, как будто расположился отдохнуть, но не в нашем домике, а у костра, неподалёку от своей юрты в монгольской степи, под золотистыми зорями на сизо вечереющем небе. И вслушивалась в его рассказ как будто не Акико, а сидящая рядом с монголом-степняком незнакомая худенькая девочка лет шести-семи, с рассеянным взглядом, который я отметил в первую очередь, с чрезмерно большим выпуклым лбом и некрасивым почти безбровым лицом. А потом уже разглядел, что она светловолосая, с откровенно европейской внешностью, в круглой полотняной шапочке, напоминающей капор со спущенными ушами, старом платке, укрывающем плечи, и в деревянных башмачках-клумпах, которыми она время от времени постукивала друг о друга, согревая ноги, под груботканым блёкло-розовым то ли сарафаном, то ли платьем. Живой пример ребёнка, любознательность которого почти лишена впечатлений, из небогатой, вероятно, городской семьи, из не уточнённых мной времён западноевропейского средневековья.
— Я, конечно, могла бы поехать туда, где тогда жила, — продолжала Ираида Евгеньевна, чуть волнуясь, что можно было понять по слегка неровному дыханию, но голос её оставался прежним, негромким, певучим, не сразу задрожал и пока не прерывался. — В том смысле, где он, мой монгол, жил тогда. Это к северо-востоку отсюда, там, где самые привольные степи. Знаю, куда. Я найду. Нашла бы. Но только что я там увижу? Дочь моя… Его, моего монгола, дочь Отгоноюун, если она ещё жива, уже, конечно, состарилась… Ведь она, думается мне, намного старше меня, и теперь стала, наверное, совсем седой, беззубой, сгорбленной старухой. Если только она ещё жива. Мне всё кажется, внутри себя, что она от старости уже потеряла память, и наша встреча может оказаться запоздалой и бесполезной и ей, и мне. Я же помню дочь совсем другой, я знаю, что очень её любил с самого её рождения.
Ираида Евгеньевна непроизвольно увлеклась и не заметила, как стала рассказывать нараспев, как поэты читают стихи, уже от лица того мужчины-монгола историю его жизни. Мимика её оставалась небогатой, жесты скупыми, а всё, о чём она повествовала, ещё раньше проживалось её небольшими, но выразительными тёмно-ореховыми глазами: