Он впервые недоверчиво на меня посмотрел, почти как когда-то отец Николай из токийского кафедрального собора «Никорай-до», только не японскими, а своими еврейскими, светло-карими, слегка навыкате, глазами. Понял, наверное, что несколько переборщил со своими непрошеными советами, поскольку эмоциональной моей реакции на его слова, как ни смотрел, не обнаружил, и не знал, чем такое мое качество объяснить: то ли я слишком толстокожий и непонятливый, то ли я ещё хитрее, чем он сам, и гораздо лучше маскирую истинные чувства и намерения. Со своей воспитанной командной должностью привычкой немедленно вмешиваться в соответствии с малейшим изменением ситуации и выкручивать её непременно в свою пользу, невзирая на явную противоречивость его же действий старательно декларируемым им уставным положениям, он в отношении меня зашёл, похоже, в тупик. Хотя бы на время, впрочем, короткое. Мне кажется, основываясь на своем житейском и служебном опыте, Бен Мордехай довольно скоро сделал мысленный вывод, что в некоторых аспектах я не притворяюсь, а попросту недостаточно развит, несмотря на обширные познания в чём-то другом, и, в общем, Эзра оказался недалёк от истины. Логика положения человека в офицерских погонах, продиктованная сознанием полной личной ответственности за всё, что происходит «там, где я», из психологического тупика начальника авиабазы не вывела, зато обязала его вынести скорое и безапелляционное решение:
— Мистер Макферсон, тогда тем более вам стоит поскорее начать общение с майором Кокориным. Ему я тоже напомню. О бесполезности поисков прямой пользы для долгой и счастливой жизни мы с вами уже говорили.
Мне, в отличие от склонной к сантиментам Акико, переизбыток которых она восполняла не всегда уместной решимостью, оказалось неимоверно трудно даже оценить характер настолько сложно психологически устроенного и информационно насыщенно организованного человека, как Андрей Кокорин. Встретившись с таким редкостным людским типом и вобрав в себя всего лишь за несколько дней уйму эксклюзивных и достаточно ярких впечатлений, тем не менее, действительно не знаешь, с чего начать рассказывать о нём. Скажешь о его манере заламывать форменное кепи, тут же придётся рассказать о некой ситуации из его личной истории или, того хлеще, о каком-нибудь положении из философии, им исповедуемой, которое одно только исчерпывающе сможет объяснить, почему у Кокорина возникла именно такая, а не иная привычка. Или, более того, черта его характера.
Почему-то всё у этого русского обязательно уходило корнями глубоко в философию.
Пожалуй, одна из важных его черт, напротив, как раз и та, что Андрей предельно сжимает расстояние от положений какой-нибудь науки, которой в данное время увлёкся, до практического её применения и получения объективно замеряемого результата.
«Со всем в науке, что длиннее, чем воробьиный скок, пусть разбираются потомки, а, может быть, и им не придется, поскольку из-за скорых перемен уже исчезнет нужда», — пожалуй, довольно часто употребляемые Андреем слова.
Его суждения обо всём, какие только пришлось от него услышать и запомнить, показались ещё более безапелляционными, чем мордехайские. Мне поначалу представилось, что и Андрею и Зофи свойственно рубануть сплеча, не много объясняя непосвящённым и не тратя времени, чтобы сосватать их в свою въяве не декларируемую и не совсем понятную веру. Но они, похоже, в приверженцах вряд ли нуждались, и на подобную «вербовку» не потратили бы своего личного времени. Их обоих можно было бы принять за одержимых, но с таким опасным явлением, как энергоинформационная одержимость, подавляющая собственную волю человека, Андрею Кокорину, я понял, в своё время пришлось крепко побороться, так что никакой одержимостью сам он не страдал. Скорее, характерной для них следовало бы признать предельно отточенную и доведённую до высокой степени совершенства целеустремлённость. То, что нам с Акико повезло в смысле даваемых пояснений, оказалось вызвано исключительно личным отношением Андрея к Акико, а потом, надеюсь, и ко мне. В точности так же, тепло и заинтересованно, вслед за мужем, отнеслась к нам и Зофи.
В амбулатории я был на коротком обследовании перед полётом, когда явилась Акико. Андрей встал и вышел из-за своего стола в кабинете, чтобы встретить её. Она не могла не ответить совершенно по-японски глубоким поклоном, если сам Кокорин только что приветствовал её в точности таким же.