— Вы рассказываете о России с таким же чувством гордости за неё, как русский.
— Я лично за точность. И против принижения одними других и наглого вранья.
Пришёл Кокорин. Пока он не устроился, не уместился за столом, всем казалось, что и гостиная для него тесновата.
За ужином, с подачи Софии-Шарлотты, невольно продолжился разговор на русские темы, что всегда было приятно Андрею. Поскольку его прадед прожил в России в двадцатом веке только самое его начало, русского медика стал особенно интересовать век девятнадцатый, предтеча и причина последующих потрясений в империи. Он рассказал, что совсем недавно вновь, после первого знакомства в юности, перечитал об этом времени два русских романа, «Отцы и дети» и «Война и мир», в книгах, взятых у Бен Мордехая. Читал уже не для скорого ознакомления, а для более глубокого понимания эпохи, уже забытой потомками, увлечёнными своим временем. Убедился, что в девятнадцатом веке наиболее ясно видимы корни того, что выросло в веке двадцатом и пробросило побеги к нам, в наше время. Мне показались любопытны некоторые его суждения об этой, казалось бы, хрестоматийной литературе, поскольку они заметно отличались от моих и оказались в чём-то поучительны для меня и Акико. Созвучны не нашим поверхностным мнениям, а вызревающим в нас внутренним потребностям.
— Иван Сергеевич Тургенев описывает своего нигилиста, — как обычно, постепенно увлекаясь, рассказывал Кокорин, — Евгения Васильевича Базарова, сына военного лекаря, молодым человеком высокого роста, с худым и длинным широколобым лицом, «большими зеленоватыми глазами и висячими бакенбардами». Их песочный цвет — желтые они у него были, что ли, или серые? — говорит, что Базаров был блондин. Возможно, для Тургенева это имело какое-то значение. Или в романах было принято описывать всё, касающееся личности персонажа, с приметами, какие указывались в паспортах того времени.
Но Кокорину такое описание не сообщает ровным счетом ничего. «Можно лишь предположить, что этот блондин Базаров — вот только это сегодня для нас интересно, — подчеркнул Кокорин, — генетически получил тело происхождением от гиперборейцев. Вся остальная информация нам практически ничего не говорит. Как и слова Тургенева о том, что лицо Базарова «оживлялось спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и ум», «…тёмно-белокурые волосы, длинные и густые, не скрывали крупных выпуклостей просторного черепа».
— Это почти мой портрет, — улыбаясь, сказал Андрей, и все повернулись к нему, чтобы вглядеться. — Только глаза у меня серого цвета, лоб, пожалуй, немного поуже, обыкновенный, и бакенбардов нет, нынче они у военных, да и большинства гражданских, не в моде, кроме швейцаров, дворецких и некоторых англичан, а тогда русское дворянство верноподданнически подражало царю отращиванием у себя подобных бакенбардов. Уточнения про шишки черепа указывают нам не столько на качества пресловутого Базарова, сколько на осведомлённость Тургенева о существовании в его время такого зачатка псевдонауки о размерениях черепов, как френология, и что Тургенев разделял бытовавшее мнение, впоследствии тоже не оправдавшееся, что мозг человека умного крупнее. Гораздо интереснее для нас было бы знать о связях, то есть именно энергетических связях и энергообменах этого Базарова, да и любого из главных героев. О входимости духа человека в мир информации того времени. О загруженности личности героя теми или иными программами, как активированными, так и дремлющими, скрытыми. Потому что именно заложенные информационные программы определяют действия каждого человека, а вслед затем способны сформировать характер и личность. Перед Великой Французской революцией королевству подрезали ростки, побеги в будущее, тем, что спровоцировали большинство молодых отпрысков французской аристократии выбить друг друга на дуэлях, не дав даже вызреть характерам. Надо вспомнить, что аристократы в этой стране были потомками завоевавших её иноземцев, более пассионарных и сплочённых, нежели разномастные и разноплемённые аборигены, не говорившие на общем языке.
Аристократическое дворянство, этот потенциальный оборонительный актив вокруг монарха, и заставили уничтожать само себя. Так ведь кто-то же конкретный предварительно профинансировал появление романов, театральных драм, басен, поэм, сплетен, анекдотов, статеек в газетных листках, внедривших в аристократические мозги и весь обиход светского общества болезненно искажённое понятие о чести! Подготовил и запустил злодейский механизм распространения уничтожающих нацию программ. Позже европейская зараза «о защите чести» проникла и в Россию — при посредстве этой коварно впущенной программы убиты Пушкин, Лермонтов, тысячи безвестных дворянских сынов, эта перспективная юная поросль России…