— Нет-нет, я о художественном осмыслении. Конечно, читал. Вернее, слушал полный текст в художественной записи. Мне кажется, это богаче и полезнее чтения. И не так давно.
— Какая версия той войны вас интересует, мистер Макферсон? — Кокорин мельком лишь покосился в мою сторону. — Кажется, понимаю.
София-Шарлотта убрала со стола и вышла из гостиной. Кокорин продолжал:
— Причины войны, с описания которых начинается том третий романа «Война и мир», важны, разумеется, но — нет, не о них я, — а о субъективном отношении самого писателя, нашего русского графа Толстого, к описываемой им войне. Если внимательно вчитаться, по сути, оправдывает он состояние, когда миллионы людей по принуждению оставляют свои дома и не протестуют, а смиряются, покоряются повелению дурной власти. Они, взяв в руки оружие, по понятиям доблести, освященным подвигами предков, идут разрушать своим разбоем чужие дома, грабить миллионы других людей. Чуете, как от этой «доблести» повеяло не дедовской славой, а духом княжеских междоусобиц? Или сами воюющие и их провожающие хотя бы довольствуются признанием фатальной неизбежности перехода масс людей к разбойничьему состоянию. Кто же ими, вспоминая откровенное высказывание булгаковского Воланда, управил таким, а не иным образом? Согласитесь, что не они сами собой так управили. Им война не нужна, а они на неё идут с желанием. Я, человек осознанно военный, в том, что касается непосредственно войны, не могу не задаваться таким вопросом. Или я не думаю и автоматически поступаю, как они. Или пытаюсь анализировать, пробую думать сам, подчиняясь тем же вечным требованиям души, что и великий Толстой. И возникают многие вопросы. Почему, например, обыватели европейских городов, через которые проезжал Наполеон, направляясь к театру будущих военных действий против России, встречали императора Франции «с трепетом и восторгом», ещё не видя Бонапарта в его карете? Что на западных людей так воздействовало, что они заранее трепетали? Страх? Ожидания? Слава Наполеона? А подсказка-то здесь кроется!
И почему абсолютно иное отношение к Наполеону у народа России? Он, что же, будучи забитым, закрепощённым, в массе неграмотным, оказывается прогрессивнее? В своём понимании происходящего самые отсталые русские будто правильнее, чем вольные народы просвещённой Европы? Почему же? В романе Толстого «Война и мир» Михаил Илларионович Кутузов предстаёт великим полководцем не потому, что он каким-то особенным образом любит свою Родину и свой русский народ, а потому, что он всё, чем располагал, включая собственные человеческие интересы и свои человеческие слабости, подчинил интересам и воле народа, к которому принадлежал. Он определил свою позицию, когда отнёсся к чужестранному нашествию «двунадесяти язык» в точности так, как отнёсся к нападению Европы на Россию российский народ. Народу не нужны были не распробованные европейские вольности, дьявольски посулённые Наполеоном, на самом деле и не думавшим выполнять свои обещания.
Вторгнувшись в страну с недостаточными запасами и забирая у русских крестьян продовольствие и фураж, европейские оккупанты расплачивались загодя сфабрикованными фальшивыми ассигнациями, на клише для напечатания которых не знавший русской грамоты гравёр-француз со всем своим точным и тонким искусством вывел: «Госуларственный банк».
Народ не поверил в своего незваного «освободителя» из заграницы и правильно сделал. Народ поднялся против нашествия и превратил войну в Отечественную. И Кутузов стал велик потому, что освободительную, Отечественную войну возглавил и повёл не так, как ожидали от него царь, двор и свет, а так, как жизненно хотелось этого всему российскому народу — освободиться самому и освободить от пришлого антихриста другие народы. Русским, когда они пришли в Париж, не пришло в головы взорвать дворцы Тюильри и Лувр, а Бонапарт взорвать Московский Кремль попытался, частично стены обрушились, худшим последствиям помешали москвичи и дождь, загасившие подожжённые фитили. Различие между европейским и российским отношением к Наполеону, и не только к нему, кроется в сердцевинном содержании сути европейской и российской цивилизаций. Там — барыш, выгода и пожива любыми средствами, вздорная слава, навеличенное пустозвонство, мстительность от бессилия, оттого в европейцах и внутренний трепет даже не от факта, а уже от его предчувствия. Здесь — не личная выгода, а справедливость и правда для всех, пусть суровая. Вот ответ и на вопрос, как относиться к людям: так, как они относятся к своему народу и всему окружающему миру, если даже царь и двор ожидают и требуют иного. Не в царе, не в высших сановниках сберёгся российский стержень исторической памяти, а в сознании народном. Народы Европы такого стержня исторической правды в своих личных характерах не имели, взамен им внушён был ужас перед варварством кровожадных, диких русских казаков.