Я вначале считала, что он, стараясь копировать действия учёных, о которых тем или иным путём узнал, представлял, внушал себе, что занимается наукой о Христе из такого же, как моё, острейшего желания собрать о Нём истину, отсеивая недостоверное из любой доступной информации, прежде всего, из Евангелий. Но не смогла себе этого подтвердить.
Успокаивала себя, твердя, что Эрнест Ренан, наверное, увидел так, как увидел, и написал свою книгу так, как написал, хотя и понимал, что провоцирует удары критиков на себя. И не успокоилась. Меня не устроило не то, что он осмелился материалистически анализировать Евангелия, за что на него сразу обрушились и церковники, и масса более или менее грамотных верующих, прочитавших первое же издание «Жизни Иисуса». Не устроило меня, как он это сделал, чего он добивался, на что опирался. Как по-русски выразился Андре, этот деятель попытался получить сливочное масло из седьмой воды на киселе, но не преуспел. Хотя, наверное, и Андре своей категоричностью не во всём прав относительно Ренана. Не раз я всматривалась в круглое лицо Ренана на стенной росписи у нас в Сорбонне, где он изображён вместе с французскими историками и политиками девятнадцатого века Гизо, Мишле, Кине, Вильменом и Кузеном, в лицо, потому что на портрете он полуприкрыл глаза, и мысленно спрашивала его: «Что же вы наделали, мсье Ренан, и зачем?». Естественно, безответно. Но вот, относительно недавно, во второй половине ХХ века западные филологи выполнили сложный языковедческий анализ, который не мог в своём времени сделать Ренан. Мне и этого не хватило, но и тогда я ещё не поняла, почему. Ответов я не нашла.
Прочла пятое, не каноническое евангелие, от Фомы. Прочла Тибетское евангелие, которое показалось мне всего лишь конспектом канонических Евангелий, составленным для чьего-то сведения. То же самое, мне и этого мало. В чём же дело? Я задумалась и сделала собственный вывод, даже несколько. Выводы следующие.
Чем духовно скуднее оказывались окружавшие меня люди, вне малейшей зависимости от любого их статуса — в семье, обществе, целом социуме, финансах, — тем возвышеннее воздвигались моим юным максимализмом идеалы, к которым я, не медля ни секунды, начинала стремиться. И не я одна. Но! Стали распознаваться препятствия, по отношению ко мне внешние.
Если бы я даже выучила наизусть все Евангелия, это не прибавило бы мне знаний о личности Христа. В Евангелиях представлена не Его биография и не Его история. В Евангелиях содержится нечто совершенно другое, и это понимаешь не сразу.
Мой персональный максимализм медленно растаивал с уходящей юностью. Я стала понимать, что проблема не столько в Ренане и его отношении к Христу, науке, жизни, сколько во мне. Научилась спокойнее оценивать Ренана. Мне думается, труженик Ренан за всю жизнь так и не понял, что невозможно было его средствами и на использованном им материале судить о богатствах языка, старательно анализируя одну-единственную известную ему букву.
Ренан описал жизнь Христа в тех условиях полудикой Палестины, в которых вместе с сестрой оказался, по сути, вне изменений и развития, в том же климате, том же человеческом окружении и всё тех же жизненных и бытовых обстоятельствах, которые видел каждый день за двадцать лет своего труда. Вне исторической диалектики! Но разве за почти девятнадцать веков — огромный срок — там ничего не поменялось? Ему напоминали об этом его коллеги, и он вынужденно вносил какие-то мелкие поправки в текст. Но исходил он по-прежнему из собственных довольно жалких представлений о Христе.
Какой огромный труд Ренана, но тщетный!
Не понимают этого и последователи Ренана, привлекая всё к тем же скудным артефактам наиболее современные и совершенные средства. Но что мешает им взять для анализа максимально много информации? Мешают люди, границы, псевдонаучные шоры на собственных глазах, наконец, принятые обществом с чьей-то подачи правила верования.
Тогда я оказалась вынуждена поразмыслить и о вере, ибо меня не удовлетворяло расхожее наставление альтернативной стороны, от многих церковников, пастве, согласной с ними без вопросов, что верить надо обязательно слепо, с закрытыми глазами, не взирая ни на что и не задумываясь, потому что: либо вера есть, либо веры нет. Вот уж эта алогичная благоглупость целиком и полностью шла вразрез и с моими представлениями о том, чего мы ждём от священнослужителей, что на самом деле исполняется церковью, в сравнении с нашими от неё ожиданиями. И о том, как же нам следует правильно жить. Не совпадала и со всеми моими всё никак не оправдывающимися ожиданиями и насущными духовными потребностями.