Отец размышлял и о снижении и рассеянии тепловых возмущений в атмосфере и искажении времени, остающихся в инверсионно-спутном следе за самолётом вдоль трассы его пролёта. При создании самолётов с использованием стеллс-технологий тепловой след давно уже старались ослабить и замаскировать «обёрткой», создаваемой из холодного наружного воздуха, а возмущением времени пока пренебрегали.
В какой-то момент я уловил ещё ярко ощутимую сопутствующую мысль отца о круговороте компонентов нефти в природе по аналогии с круговоротом в природе воды. Круговорот воды мы изучали на уроках природоведения в начальной школе, а о круговороте нефти, как и любой природной жидкости, почему-то не задумывались, усиленно её добывая. «Мало, как мало мы знаем», — такую отцову мысль я прочитал очень отчётливо.
Вслед за тем, подчиняясь нетерпеливым и всё более настойчивым напоминаниям Кокорина, я покорно нащупал наиболее эмоциональное жизненное впечатление, связанное с деятельностью отца, во внутреннем объёме его сознания и максимально достоверно описал его ощущения и впечатления. Поскольку данный этап работы оказался самым длительным по времени, а я трудился уже без понуканий, Акико, не прибегая к свойственной ей решимости и поколебавшись, но не слишком долго, всё же отпустила Андрея и осталась со мной одна. Избавилась от Кокорина ещё и потому, что, согласно заокеанской вводной, предполагалось, что это и будет наиболее «секретная» часть впечатлений отца, расшифровать которую смогут лишь эксперты. К обеду я управился. Весь полученный материал отредактировала Джоди, сохранив подачу от первого лица, и Акико срочно зашифровала и переслала его Миддлуотеру. Копию материала я записал в память Артемис, моего карманного мини-компьютера. Вот какое яркое воспоминание моего отца в результате нашей ударной совместной работы получилось.
Бесконечно малая точка моего собственного сознания, сроднённая с отцом, как волшебная шкатулка с зеркальными стенками, навсегда сберегла, без волшебного ключика к сознанию отображает лишь внутри себя и принесёт Богу драгоценный срезок времени, которое никогда более не повторится. Поистине, наша душа — Богом созданное чудесное зеркало времени, но и от нас, несомненно, зависит, кого и что оно правдиво отобразит. Не изменил в нём ни слова, слишком дорог мне этот отцовский рассказ. Привожу его полностью.
«15 сентября 1969 года, во второй половине дня, часу в четвёртом, точнее уже не сказать, потому что слишком сумбурным и опустошающим физически и морально выдался для меня тот навсегда запомнившийся день, от некрашеного, грубо сколоченного, деревянного пирса небольшого лесоразрабатывающего посёлка Комсомольск вышел в Татарский пролив, отделяющий тысячекилометровый остров Сахалин от материка, маленький чёрный разнорабочий катер. Катерок, чьё название мне не запомнилось, потащил на буксире две широкоскулые плоскодонные баржи-плашкоуты, загруженные строевым лесом, и взял курс к северу на районный центр Александровск-Сахалинский.
Пассажирский катер «Алябьев», отобранный ещё в счет военных репараций у японцев в 1945 году, проходил семьдесят километров от поселка до районного центра часа примерно за четыре — с причаливаниями к другим мелким населенным пунктам вдоль островного побережья, — но уже при пятибалльном волнении в море его не выпускали. Вряд ли этот убогий тесный «Алябушка» был морским, он, скорее, напоминал устарелую прогулочную посудину, скажем, для Невы или Москва-реки, речной трамвай годов из тридцатых, а никакого другого судна, более пригодного для пассажирских передвижений, здесь отродясь не бывало. На сухопутный транспорт я тоже рассчитывать не мог: в пору отлива, по песчаной извилистой кромке берега, местами через мелководные ручейки и речки, бегущие в море из тайги, от посёлка Комсомольск можно было уехать не далее: например, к югу — вдоль дугообразно изогнутой бухты, окаймлённой облесенными сопками, похожими на удаляющиеся синие горбы идущих друг за другом верблюдов, только километров за шесть, до обрывающейся в море скалы, от которой ещё километра полтора-два уже не по чему было добраться до отвесных отрогов мыса Мосия; а к северу — километров всего лишь за тридцать, сказали, только до мыса Круглого, за которым дороги на север тоже не было, вследствие чего автотранспорт отпадал полностью. Лесовозная разбитая трасса от посёлка на восток «по таёжным дебрям глухим» могла, опять же, по слухам, привести к Поронайску и заливу на противоположном, восточном сахалинском берегу, да только кто бы меня туда повёз и зачем? Что стали бы мы делать в безлюдной глухомани, если бы далеко в тайге единственноштучный транспорт по какой-либо своей причине взял, да и встал? Не снаряжать же ради отправки одного меня в неведомый Поронайск целую экспедицию. И снова вопрос: как мне потом добираться из загадочного Поронайска до далёкого Хабаровска — уже через аэропорт Южно-Сахалинска, который за ещё шестьсот километров к югу от Поронайска, а как их преодолеть, там-то что ходит? Выяснилось, что никто из Комсомольска кружным путём не ездил, и ответа дать не мог.