Собственно, кроме занятых на работах лесовозов ЗиЛ-157К с двухосными прицепами-роспусками, барнаульских гусеничных трелёвочных тракторов «Алтай», преимущественно одиночных, без прицепной коляски, мотоциклов «Иж-Планета» и единственного, больничного, смирного и престарелого мерина по имени Николка, на бричке доставляющего от пирса продукты, медикаменты и дрова с лесоцеха, регулярно пьющего водку, как и древний конюх, в посёлке другого собственного транспорта не было. На вертолёт санитарной авиации мне, молодому, здоровому парню, надеяться «не личило», как говорят украинцы, которых, кстати, на Сахалине немало, как, впрочем, везде, где, в сравнении с их ридной ненькой — Украиной, — и простым рядовым работникам платят хорошо. Поэтому я договорился со знакомым по погрузкам леса капитаном буксирного катерка о проезде до Александровска за полулитровую бутылку водки. Это, по тем временам, стоило совсем недорого — два рубля семьдесят семь копеек. Дешевле даже на гривенник, чем на материке, видимо, из-за того, что горлышко водочного пузыря, предназначенного для Сахалина, по какой-то договорённой наверху причине, весьма упрощённо, без белой алюминиевой водочной головки или забитой внутрь винной пробки, закрывалось синим чулком, похожим одновременно и на химическую изоленту и на марсианский цилиндрический презерватив, который по причине узости не наделся бы и на приличный мужской палец — хоть руки-ноги, хоть двадцать первый. Странная северная закрывашка для ходовой и вполне приличной на вкус водки.
Снимался это синий чулок с бутылки так же легко, как надевался, и, чтобы не получить вместо водки простую или морскую воду, проверять качество содержимого под стандартной белой этикеткой с надписью по зелёному просвету «Московская особая, 40 %» принято было прямо в магазине, не отходя от прилавка.
Продавец, невысокая, немолодая уже и неулыбчивая особа кубической конституции в вековечном затерханном овчинном жилете мехом внутрь, надетом поверх довольно чистого белого халата, деловито и без тени смущения заменяла бутылку, если та оказывалась с подвохом. Предлагала сама приподнятием век, избегая напрасных подозрений на свой счёт, и одним лишь взглядом приглашала следующего покупателя, когда ей давалось понять, что в бутылке истинная примерно сорокаградусная водка. Внешне повелительница разнообразных товарных запасов примечательна была тем, что и халат и жилет на ней распирало ведёрными титечками — холостякующим мужикам было бы любопытно поглядеть на такие природно феноменальные штуковины в их свободном состоянии, но она себя блюла железно и была без всяких объяснений недоступна, а копаться — что да как, причём, по отношению к любому, — в тех послекаторжных краях не приветствовалось, вплоть до стальной заточки, выработанной из старого напильника, и безотлагательно воткнутой любознательному в бочину.
Мало кто знал, как продавщицу зовут, разве что только совсем уж замшелые, у кого над глазами, из носу и ушей росла кустистая седина, но всё ещё крепкие бывшие комсомольцы тридцатых годов. Она явно таких аборигенов выделяла — чуть теплеющим взглядом. Потому, я думаю, выделяла, что эти суровые кряжи умели всё: и работали-чертомелили до упаду, а то и до смерти, когда надо, а надо здесь было всегда, все невзгоды-передряги выдержали и выжили здесь, на Севере, пили же только, чтоб выжить. Ещё девчонкой она привыкла к ним относиться как к героям-первопроходцам, и так осталось у неё это на всю жизнь. Остальные были ей почти безразличны, даже те, кто осел, приехавши в войну и после войны: плати, бери, что надо, и проходи, не задерживайся. Изредка лицо её все же намекало на улыбку, когда покупатель ей нравился своей молчаливостью, потому что она понимала язык скупых жестов, но намного выше ценила один только молчаливый взгляд в сторону товара. Тогда взгляд её задерживался на покупателе: похоже, что она его просчитывала, не знаю зачем, потому что ничего, кроме рядовой покупки, не свершалось, то есть ни завлекающего разговора в магазине, видел сам, ни свидания после, об этом люди говорят, не происходило. Наверное, это был просто-напросто её человеческий интерес к тому, кто встал с другой стороны от прилавка, за которым прошла её сахалинская трудовая жизнь, — без театров, кафе, библиотек. Пьющие простую водку уважения у ней не вызывали, хотя о некоторых из пьющих и стоило бы поведать особо. Для себя я брал разок чистый питьевой спирт за шесть пятьдесят — попробовать северной экзотики, а тут, в отношении водки, пришлось ей пояснить, что уезжаю, и она понимающе прикрыла веки.