Товару у тети Вали действительно хватало — без большой очереди — и покупателям, даже с заменой ранее кем-то уже выпитой при доставке водки, и ей самой для обеспечения бесперебойности и выполнения плана торговли: на зиму в посёлок завозились один плашкоут с мукой, из которой в местной пекарне выпекался наивкуснейший, потому что исключительно для себя, для кого же ещё, белый хлеб в виде огромных кирпичей размером на полширины стола, и три полновесных плашкоута со спиртным. Не знаю, сколько барж требовала доставка остального, но всего-всего для сытной жизни в том северном поселке было в шестидесятые годы в изобилии: регулярно завозились и разнообразнейшие продукты, от крабовых, рыбных и мясных консервов на круглый год до чёрного, белого и зелёного винограда, слив, яблок и арбузов летом, да и одежда, и мебель, и столярно-слесарные инструменты, и огородный инвентарь, и мотоциклы и многое-многое прочее — для всевозможных домашних работ, быта, отдыха. Гораздо богаче, свежее, лучше качеством и обширнее ассортиментом, чем на залимитированном материке, исключая, естественно, недружелюбную к остальной стране вполне зажиточную Прибалтику и ещё более богатые столицы. Здесь чувствовалось, что целая страна в далёком Сахалине всё-таки нуждается и планы снабжения для острова реализует.
Не доходили досюда только неженки-бананы, но местные украинцы смеялись: «Пьять рокив мак нэ родыв, та голоду нэ було». Вместо бананов сладкие витамины были местные: ягода клоповка, из которой готовили наивкуснейшее в мире варенье, и необыкновенно крупный шиповник с плодами размером со среднекалиберный сочный толстокорый помидор. Мак, впрочем, здесь вызревал тоже, его хватало на рулеты, слойки и пирожки домашней выпечки. За маком тогда, кроме кулинаров, охотиться было ещё некому. Закрыт и защищён был Сахалин от развращающих зарубежных придемократических соблазнов.
Справедливости ради, надо отметить, что всё в том же, единственном на посёлок, магазине была крохотная каморка с канцелярскими товарами и книгами. Настоящий дефицит, скажем, Габриель Маркес на то время, оседал ещё, наверное, в Хабаровске, Южно-Сахалинске и остаточный в Александровске, отчего книжная торговля в посёлке происходила безо всякой системы. Но вот книги Михаила Афанасьевича Булгакова я взял как раз в Комсомольске, тогда как и в Свердловске, и в Казани, и в Новосибирске, и в Куйбышеве, да и в самой Москве — я перечисляю города, где мне приходилось бывать по авиационным делам чаще всего, — там открыто на полках книжных магазинов никакого Булгакова не было. «Весь Булгаков», и не только Булгаков, расходился по «своим людям» из укромных подсобок, если ещё не с базы, далеко минуя полки и прилавки. Я не запомнил продавца книг, потому что всякий раз глядел во все глаза только на выставленные для продажи книги, ведь даже при желании, которого у этой незаметной тихой женщины и быть не могло, покупать у неё литературу из-под прилавка здесь было просто некому. Не тот был в Комсомольске контингент. Книгочеев было раз-два и обчёлся, даже не все из начальства. В начальственных средах принято было копить деньги в надёжных, гарантирующих сохранность и при цунами, сберегательных кассах на будущие дома у тёплого, Чёрного моря, да с садом, да с автомобилем не хуже «двадцать первой» «Волги», если удастся таковую купить, а книги приобретать не раньше, чем года за три до отъезда с острова. Отмечу, что особо гонялись за новейшей «Детской энциклопедией». Меня в островных приобретениях книг сдерживало только ограничение веса авиабагажа на одного «аэрофлотовского» пассажира: тридцать килограммов на турбовинтовом четырёхдвигательном «Иле-восемнадцатом», двадцать кило — на поршневом двухмоторном «Иле-четырнадцатом».