Надо было возвращаться на работу, горели все сроки и договорённости с научным руководителем моей первой, самостоятельной и потому драгоценной, темы, даже без сохранения содержания и с еженедельными телеграммами о «невозможности выехать из-за нелётной погоды», над которыми на почте откровенно смеялись, но всё же отправляли, потому что я не требовал заверения. Смеялись, но шли навстречу. Все ведь местные по себе знали, что это за мучение такое, просидеть, например, в аэропорту Хабаровска три-четыре недели из-за невозможности улететь на Камчатку, Чукотку, Курилы, в Анадырь, бухту Провидения, Певек, столицу Колымы Магадан или в тот же почти курортный и по-тихоокеански не очень-то далёкий Южно-Сахалинск.
Сколько высижено несчастными северными пассажирами полусонных ночей под бесконечные фильмы в кинозале хабаровского аэропорта с билетами, купленными на сеансы на всю ночь, от невозможности в этом столпотворении присесть хотя бы на газетку на пол в аэропорту или где-то поблизости! Глянешь дуриком на экран и снова роняешь голову на руки, сложенные на спинке кресла перед тобой. Не уверен, что в этом приамурском Убей-городище любые власти хоть раз слыхивали, что на Большой земле и вообще в мире бывают цивилизованные гостиницы-отели со всевозможными удобствами, но памятник первопроходцу Ерофею Хабарову на привокзальной площади воздвигли. Верх блаженства — присесть бы на газетку непременно и обязательно поблизости от динамика, чтобы не пропустить мимо ушей объявления о нежданно подвернувшемся «борте» до места назначения. Иначе кукуй потом или кукарекай до морковкиного заговенья. И как вздымали первые же слова радиообъявления о вылете толпы изнывающих по всей аэропортовской округе северян! Похлеще, чем дежурное сообщение об угрозе цунами где-то на побережье. Да с гамом и шумом, подобным гвалту и всплеску тысячных гагачьих крыльев на арктических островах с «птичьими базарами».
По всему по этому меня уже начало затягивать в себя понятное беспокойство перед дальней дорогой. Лишь за двадцать минут до прощания с женой, окончив погрузку как раз двух этих злосчастных плашкоутов, я разговаривал с пирса с капитаном и договорился, а всего он дал мне на сборы полчаса. И от дома до моря два километра. Вот из каких несложных соображений я боялся остаться на пирсе с бутылкой сахалинской водки в кармане болоньевого плаща и, кипя бесполезной злостью, испепелять взглядом неторопливо удаляющийся от берега катер.
— Почему же… Почему попрощаться как следует нельзя? — горько повторяла жена, проглатывая слёзы и пытаясь соединить руки вокруг моей шеи.
— Потому что не дают, нет времени, им очень некогда… Морякам этим… Нет времени до отплытия, понимаешь? Они торопятся, — безуспешно пытался высвободиться я из её теплых и нежных рук, чтобы застегнуть пуговицы на синей итальянской нейлоновой рубашке, причесаться, увязать нехитрую поклажу, надеть под модный лавсановый тёмно-серый костюм шерстяной коричневый гомельский свитер и жёлтые польские туфли. Понимал всю глупость и ненужность моих безладных объяснений и старательно улыбался, чтобы не расплакаться самому.
— Я знаю… И всё же… Почему? — снова и снова спрашивала она.
Вглядываясь в медленно уходящие в дымку знакомые очертания берега, я пытался проникнуть мысленным взором в недоступное, в ожидающую её, меня и всех нас неизвестность. «Всё будет хорошо у нас с тобой, моя родная, вот увидишь», — шептал я беззвучно, одними лишь мыслями, и верил, что она, оставшись в холодноватой палате поселковой больнички, эти мои мысли чудесным образом улавливает. Мне верилось, что бодрое состояние, в котором я изо всех сил старался поддерживать мой дух, неминуемо передастся и ей. Облегчит и сократит нам неожиданно начавшуюся разлуку, поможет во всём, что вот-вот ей предстоит. Кроме того, я беспредельно поверил в человека, в женщину-врача, на которую оставил и мою юную супругу, и то неизвестное крохотное существо, которое вызревает в ней.
Несколько историй запомнились мне за это лето. Так или иначе, мне пришлось принять в них участие, и все они были вызваны местным пьянством. Как водится, пьют одни, а расхлёбывать приходится другим, тем, кто сознательнее и ответственнее. Самые драматические последствия одной из таких историй выпали, к сожалению, на долю вовсе непричастной к ней Зои Гавриловны, и эта уже не молодая, все ещё очень красивая, всегда спокойная, гордая, сильная и очень решительная в любых нежданных обстоятельствах женщина с честью вышла победительницей и в этом непростом жизненном испытании.