Я был не в состоянии разлепить губы и смолчал.
Мышление мое словно раздвоилось: одна часть бросилась вслед за парнем к его койке, желая переспросить, что происходит; вторая, более инертная, заставила меня вновь отвернуться к иллюминатору и принять единственно возможную позу, чтобы хоть как-то ещё продолжать ощущать себя и попытаться осмыслить создавшееся положение. Инертная половина взирала в темный кружок иллюминатора и тупо молчала, но когда от захрапевшего парня ни с чем вернулась первая, заспорили обе.
Не верить пареньку я не мог. Вздохи и скрежет в перенапряжённом корпусе катера впрямую подтверждали его слова. В море он был, не чета мне, не новичок, и это его, записного бывальца, оно кормило изо дня в день.
«Почему он сам не спасается? — запустило в меня неожиданным, но закономерным вопросом быстрое мышление. — Потому и добавил водки, чтобы не почувствовать своей погибели?»
Эх, быть бы мне всегда таким резвым, как моё самосохраняющее сознание!
«Он на ногах не стоит, ему всё — всё равно», — отвечала медленная половина мышления.
«А мне? Что делать мне?» — истерически вопрошала перетрусившая от жути резвушка.
«А есть варианты? Не суетиться, — отвечала медлительная, ворочая мыслями, словно непослушным одеревенелым языком, — и продолжать лежать, как тупое бревно. Катер на плаву, мотор работает. Команда трудится, свободные от вахты отдыхают. Качаемся вместе со всеми и боремся за жизнь уже в партере, ничего другого не остаётся».
«Так может, наверху всё уже разрушено ветром и волнами, смыто за борт, и никого больше не осталось?»
«Тогда — спать, как этот морской хлопец. Тем более: что толку суетиться, если не спасёшься. Берега не видно, куда вразмашку плыть — неизвестно. А вдруг и вправду во сне умирать не страшно?»
Во мне не было ни одной мало-мальски здравой, хоть бы что-то критически оценивающей мысли, и всё это происходило как в запредельно нелепом сне, когда с тобой творятся какие-то глупости, а ты не способен высвободиться из-под их никакому разуму не поддающейся мутной ночной власти.
Мне даже не сразу пришло в одурманенную качкой голову, что в ледяной, кипящей от десятибалльного шторма, сахалинской тихоокеанской воде не проживешь и минуты — утопит, — хоть в одежде, хоть без нее, хоть плыви, хоть не двигай ни руками, ни ногами. А когда это стало понятно, со всей серьёзностью почти двадцатидвухлетнего мужчины я впервые подумал о близкой смерти, и эта мысль своей новизной посреди моря меня несколько дисциплинировала.
Если не считать нескольких случаев за прожитый отрезок жизни, когда я действительно побывал на волосок от погибели, то чаще всего даже не успевал этого осознать. Страшное для меня значение происшедшего выяснялось после, когда молниеносная опасность в виде камня, летящего в голову, либо визжащего тормозами автомобиля, или приближающейся земли с некстати подвернувшимися в точке ожидаемого контакта выступами стен, обломками, скалами, строительным металлом, заборами, битым стеклом и прочими опасными препятствиями, на которые я откуда-нибудь падал, уже проскакивала мимо, а я вспоминал, задумывался и вдруг ужасался тому, что со мной могло быть. Но только до командного совета Зои Гавриловны никогда после стресса не думать, что могло бы быть.
Нынешняя, ближайшая из опасностей, была довольно долго живущей. Который длился час, я и не думал о времени, а опасность напоминала о себе из-за тонкого скрипящего борта, едва выдерживающего бессмысленные, но высокомерные и настойчивые удары ледяной водной массы. Увернуться от такой угрозы нечего было и пытаться.
«Господи, как хорошо, что я женился рано, и за мной, всё же надеюсь, кто-нибудь останется. Я благословляю тебя, мне неведомая жизнь, и надеюсь, что ты будешь счастливее и удачливее, чем я». Такое решение, всю мудрость которого я вряд ли был способен тогда оценить, настолько меня успокоило и расслабило, что я впал то ли в странно равнодушный сон, то ли в смутное забытьё при непрекращающейся болтанке между водами и небесами.
Лишь наутро я узнал, что в самое глухое время ночи один из плашкоутов оборвало и понесло на берег у селеньица Агнево, но команда из трёх человек на нём, хотя и не вполне трезвая, не спала и вовремя отдала якоря. Чем и спасла свои жизни, груз леса, казённый плашкоут и многолетнюю репутацию доблестного капитана.
Катер отвёл оставшийся с ним плашкоут на рейд Александровска, вернулся за оторванным, в разгулявшийся шторм сумел взять на буксир и его и тоже благополучно привёл в порт. Поэтому мы и проболтались в Татарском проливе двадцать один час вместо положенных четырёх «алябьевских».