Почему сегодня я не там, не в тёплых дальних краях? Не в Турции и не в Японии. Какую мою персональную задачу должен я решить, проживая на суровом и холодном Урале? Наверное, потому же не там, почему сегодняшние болгары и турки не «у себя», а кто-то другие не в Индии или Палестине, не в Австралии или исчезнувшей Атлантиде, не на Таймыре или Тибете, не в Перу и не в Канаде у Великих Озёр или на берегу залива Джеймса, где проживали прошлые воплощения ныне их душ. Потому же, почему многие «вчерашние» японцы усердно трудятся сегодня в России, таких я встречал. И в других местах белого света. И в других Вселенных. А японцы нынешние, веря в многократные воплощения душ, тем не менее, ничего знать не хотят о нас, японцах из «той жизни», всего лишь прошлой, и с нами, ставшими русскими, не желают общаться в угоду по-прежнему необъяснимо нелепой официальной политике страны. Остаётся сожалеть о людской недалёкости. Кто-то незримый отвёл каждому пятнышко на плоской земле, и человек топчется на нём всю свою жизнь, не догадываясь заглянуть внутрь себя, а потом обратить взор к небесам, чтобы ощутить себя частью Вселенной. Жаль, бесконечно жаль.
Но нет сомнений, что и перед каждым и каждой из живущих всегда и везде стоит персональная задача, которую необходимо решить в этой жизни, а она, эта жизнь, настолько коротка, что кажется только на решение очередной задачи и предоставленной. Зачастую за одну жизнь, к сожалению, персональная задача не решается. Но понимается это иногда слишком поздно. Социум, на жаль, в этом зависимому от него человеку не помогает, а только создаёт ненужные препятствия.
Не веду сейчас постоянных дневников, не трачу на них дефицитного времени, и теперь жалею, что не записал, в какой именно из последних дней апреля или первых дней мая 2002 года, почувствовал глубоко внутри себя давно мне не свойственное смутное беспокойство, даже тревогу. Беспокойство во мне возникло неожиданно и никак не отпускало. Поочерёдно исключая возможные источники, очень постепенно понял, что пришло ко мне тревожное чувство из немыслимого пространственного далёка. Пришло оно от Ёко. Да, от Ёко. От вдовы погибшего японского летчика Набунагэ.
Я увидел её нынешнюю. Язык не поворачивается назвать её старушкой. Скуластенькое лицо пожилой, но не высохшей и не измождённой женщины. Густые и пышные, тщательно расчёсанные не так давно чёрные, но уже с сильной проседью волосы. А брови у нее всё ещё чёрные. Я её узнал сразу. Как близкого, как очень родного человека, только не виденного лет пятьдесят с гаком. И сдвоило, сбилось с ритма сердце.
Мне показалось вначале, что, лёжа с закрытыми глазами, «моя» Ёко спит.
На несколько секунд её пожилое лицо сменилось личиком молодой, весёлой и озорной женщины, которую «я» так хорошо знал и любил в той жизни. Я невольно обрадовался тому, что мне удалось, наконец, увидеть её за семь или восемь тысяч километров, наверное, астральным зрением. И уже это вновь подтвердило мне, что эта женщина существует не в моём воображении, не в какой-то ничем не обусловленной и ни на чём не основывающейся фантазии, а абсолютно реальна. Засмотрелся на неё и не мог понять, почему же она, почему же она-то не смотрит на меня и не видит меня? Даже не понял, для чего она, вроде, как в глухой белой блузе или зачем-то укрыта выше груди чем-то белым. Почему она, она, она не видит, не видит, не видит меня?!
Я ожидал, я знал, что обрадуюсь, если она увидит меня. Но как на меня отреагирует она, Ёко? Вот в чём вопрос. А она всё не видит меня! Не видит! Ёко, посмотри, ну посмотри же хоть в мою сторону! Не смотрит. Или я должен обратиться к ней: «Ёко, вот я, посмотрите на меня, пожалуйста!»? Не смотрит!..
Я спросил у подсознания, дано ли было Ёко узнать в этой жизни, что часть души её погибшего мужа ныне воплотилась во мне. Получил бесстрастный ответ: «Нет».
Господи, как жаль! Я не смогу рассказать ей, как погиб её муж, мне не смочь с её помощью подтвердить самому себе, так ли всё, что я увидел в подсознании, обстояло во времена, в которые я ещё не жил, ещё не родился, на самом-то деле… Но что-то в её облике меня всё-таки насторожило, нет-нет, далеко не сразу. Насторожило и объяснило, почему пришло беспокойство. Я понял, что вместе с радостью, оттого, что Ёко существует в реальности, я получил какую-то негативную информацию. И только тогда я вспомнил, что в Японии белый цвет — траурный. Только тогда понял, почему она не дышит. Холодом обдало от мысли, что «моя» любимая Ёко спит уже вечным сном. Наверное, в последние дни прощания с этим миром или уже в начавшемся посмертии она познала и поняла мою для неё, когда она ещё жила, великую тайну и смиренно обеспокоила меня. Покидая этот разъединивший нас мир, её душа, её освобождающееся сознание привели меня к её телу, чтобы я смог попрощаться с Ёко, о которой моё сознание «вспомнило» уже в этой новой для себя жизни — моей.