А для меня эти впечатления, поначалу глубоко сокровенные, накапливаясь и требуя документального подтверждения или опровержения, стали чем-то вроде растущей внутренней проблемы, разрешить которую хотелось бы ещё в этой жизни, а не откладывать до посмертия, то есть состояния, из которого я вряд ли что смогу сделать для людей, живущих в этом мире.
Вы понимаете, конечно, глубокоуважаемый господин Премьер-Министр, что, в силу изложенного, для меня крайне проблематичны архивные поиски в далёкой Японии, скорее, неосуществимы. Если мне не ответили литературоведы, владеющие русским языком, то вряд ли кто из работников неизвестных мне японских архивов поймёт моё к ним обращение без предварительного прочтения моей книги, естественно, на их японском языке. Для такого желательного результата моя книга должна быть переведена и издана, что мне не по силам. Кто тогда в далёкой стране поймёт и проникнется моей заботой о том, чтобы люди, которым в Японии обо мне ничего неизвестно, узнали о воинском подвиге их родственника, лётчика Набунагэ? Кто из неосведомлённых о новых психотехнологиях поверит, что я узнал об этих незнакомых людях не по чьим-то рассказам, а от моего собственного подсознания, которое знает всё, как знает обо всём подсознание и каждого человека. Кроме того, значительное число архивов утратилось ещё во время массированных бомбардировок, характерных для той Тихоокеанской войны. Может оказаться, что рассчитывать на старые архивы, сгоревшие в Японии, и не стоило.
Вряд ли оправданно обратиться мне и к дочери этого лётчика, Анико, выросшей без отца. Я ведь не знаю, как она к нему относится. Не обязательно она расположена к отцу так же сердечно, как её мать, Ёко. Но, даже будучи воспитанной ещё в старой традиции уважения к предкам, вряд ли всё же Анико воспримет меня в качестве своего «родственника», как бы хорошо к ней ни относился я, предполагая о ней, что ей сейчас, в 2018 году, около семидесяти четырёх лет, и что живёт, дай Бог, она в Японии, возможно, и в Большом Токио. Ни в малейшей степени я не хотел бы её чем-либо обязывать или огорчать, если бы даже знал её точный адрес. Решать, знакомиться ли со мной, предстояло бы, безусловно, ей, если интересно. Речь ведь идет о новом типе родственных отношений, не через кровь, а через воплощённую во мне душу её отца, и к восприятию подобной новизны в том, что касается родства через души, общественное сознание сегодня, к сожалению, в массе пока не готово.
Но, может быть, если бы моя книга, как произведение современной русской художественной литературы, была переведена на японский язык и издана в Вашей стране, то она вызвала бы отклик не только у Анико, но и у тех, уже малочисленных ветеранов, кто ещё живы и помнят летчика-истребителя армейской авиации Императорских Военно-Воздушных Сил Японии по фамилии Набунагэ, однако до сих пор не знают, как он сражался в последнем бою и как погиб. Таким образом, моя последняя надежда опирается на живую пока память и неравнодушие ещё живых ветеранов той войны. С их помощью и моим участием что-то новое о том времени открылось бы и широкому кругу японских читателей.
Теперь, надеюсь, Вы понимаете, по какому обширному комплексу новых причин я посчитал возможным обратиться к Вам, и не столько как к государственному деятелю, сколько как к человеку и гражданину, которого хорошо знают во всём мире. Ваше сочувственное содействие помогло бы обратить внимание какого-либо японского издательства к моему роману. Думаю, что впоследствии и Вы с интересом прочли бы мою книгу, уже на японском языке. Прочитав её, Вы поймете и мое душевное волнение, и объясните для себя мои усилия узнать об этом храбром и стойком японском воине возможно больше. В нём я также ощущаю не только его личные качества, но и черты национального японского характера, обладая которыми, человек с величайшим терпением и изобретательностью, прилагая все силы и используя встречающиеся ему обстоятельства, настойчиво ищет практическое решение возникшей перед ним проблемы, пока она не будет решена положительно.