— Пока, пока ещё столица, — немедленно возразил Владимир Виленович, насмешливо прищурив оба глаза и показав краешки зубов. — Смотри вперёд: хозяевами денег через пару лет будут не Лондон и не ФРС США. Запомни: с двадцать четвёртого декабря две тысячи двенадцатого года Россия юридически становится хозяйкой почти 90 % денег всего мира, а остальным деньгам хозяин Китай. С нами, с нами надо договариваться, вот они и встают на дыбы. Россию как правопреемницу Советского Союза при её рождении изначально поставили в положение проигравшей. Приходится с этим считаться. Будет большой скулёж и серьёзный на Россию наезд, когда на берегах Атлантики врубятся, того от них и ждём. Только бодался телёнок с дубом, пусть медведя приструнить попробуют, а мы на их родео от своей берлоги посмотрим. Сами развлекаются, сами платят свои потанцульки. Запомни ещё: Москву интересует всё, до самых до окраин, но не во всё мудрая Москва вмешивается.
— Учту, Владимир Виленович. Конечно, поживём — увидим, — просто и скромно держась, ответил Августов, не собиравшийся выкладывать шефу, что под псевдонимом уже побывал и в Соединённых Штатах Америки, поскольку интересов неведомых москвичей пока ни в малейшей степени не затронул и не предполагал задевать, непрошено вторгаясь в их замысловатую, на грани фэйка, или блефа, игру. Подоплёка интереса американского финансиста дядюшки Говарда Миддлуотера к перспективному проникновению в Россию и закреплению в ней оригинально задуманным им путём, через родственную связь с Августовыми, для Ивана Кирилловича секретом уже не была. Заманчиво сыграть на этом реально высветившемся интересе свою сольную партию, для чего и нужны действительные козыри, а не гипотетический, не ощутимый в руках, берстенёвский потенциал. — Как здоровье Вилена Фёдоровича? Чуть не полгода в Москве не был, лечился, не видел его.
— Чаще надо в столицу приезжать, а не сидеть сиднем и бирюком в своей Сибири. У нас здесь всё хорошо. Отец в норме. Восемьдесят летом разменял генерал-лейтенант Вилен Фёдорович Берстенёв, бывшие советские комитетчики народ крепкий, и бывшими они, как известно, не бывают. Ну и, слава Богу, пусть там, у себя, в мелких своих европах, загибаются-развиваются, кому и как можется, лишь бы не плакали. Можно подумать, где-то лучше, и там нас ждут. Это Россия большая, ей ведомы всякие: и белые, и красные, и зелёные с жёлтыми, и полосатые в крапинку.
— Я тоже жду тебя в гости в Сибирь, да ты всё отговариваешься занятостью. Банькой из кедра и байкальским омулем тебя не заманишь, не удивишь. Привёзут тебе на днях подарок спецдоставкой, Владимир Виленович, из Европы, прямо с аукциона. Подлинный Пикассо, один из портретов его любовницы Доры. Послушай, что об этом сюжете рассказал русскоговорящий искусствовед-француз, распечатка упакована вместе с полотном.
— Банька и своя кедровая хорошая есть, — равнодушно отозвался москвич, — вон она, а омуль с душком никогда мне не нравился, как и извращёнка вроде сыра с плесенью. Есть же нормальные, стопроцентно чистые продукты. У меня, как у людей из Кремля, только «экстра» из самого хозяйства Марфино.
Августов понимающе покивал головой и включил диктофон своего телефона:
«В конце октября 1900 года Пабло Пикассо вышел из вагона на перрон вокзала Орсэ в Париже. В столице Франции он и остался почти на всю жизнь. Балерина Ольга Хохлова из группы Дягилева стала женой Пикассо, и через три года родился их сын Паоло. После измены Пикассо Ольга потребовала развода. Но Пикассо не соглашался, чтобы не отдавать ей половину своего имущества и картин. Пабло влюбился в 17-летнюю блондинку Мари-Терез Вольтер. Потом у него появилась Дора Маар, девушка-фотограф. Мари-Терез родила от Пикассо дочь Майю. Он не оставлял Мари-Терез и Майю, продолжая отношения с Дорой. Обе женщины как-то даже подрались в период, когда он работал над большим полотном «Герника». Он был очень доволен и с гордостью рассказывал: «Две женщины дерутся из-за меня перед «Герникой». От упрёков Доры он скрывался у Мари-Терез, но потом снова и снова возвращался к Доре, потому что он не был простым испанцем Пабло, но всегда оставался всемирно известным Пикассо. И женщины, и всё окружающее, служили для него только хворостом для творческого костра, в котором рождались его великие картины. От Доры он ушёл к молодой художнице Франсуазе Жело, он даже представил их друг другу. После разрыва с Пикассо Дора два года провела в психлечебнице их приятеля, она была на грани сумасшествия. Позже Пикассо купил ей дом в маленьком городке в Провансе и дал ей несколько картин. Возможно, и этот портрет является одной из отданных Доре картин, среди искусствоведов единого мнения на этот счёт сегодня нет. Дора перестала зарабатывать фотографией и стала ревностной католичкой».