Но Густов, оказавшись в Москве, в Кремле рассчитывал побывать позже, когда решится вопрос о дальнейшем прохождении службы. Тогда, он надеялся, можно будет ознакомиться с пока ещё столицей, которую, по некоторым слухам, могут перенести далеко на восток, поскольку гигантский город втянул в себя ничего теперь не производящую, явственно паразитирующую четверть населения страны и давно уже съедает не только тощающий государственный бюджет, но и сам себя, закупорил свои транспортные артерии, умерщвляет жилую среду и природу Подмосковья на тысячи квадратных километров вокруг.
Густов отметил спартанский дизайн заменённой глухой белой евродвери, не вяжущийся с сохранившимися державными ореховыми панелями коридорных стен, и то, что сделана дверь была второпях, из тонких сырых досок, уже рассохшихся и местами потресканных, покосился на золочёную субтильную фитюльку вместо массивной дверной ручки. Осторожно заглянул в необозримый кабинет на втором этаже указанного ему одного из обширного комплекса зданий совмещённого для экономии бюджетных средств Главного Объединенного Управления кадров и воспитательно-пенитенциарной работы Министерства обороны Эрэф. Густова тут же обдало холодом и застоявшимся запахом архивно-учрежденческой пыли, который не мог заглушить ежеутренне возобновляемый удушливый аромат поддельной французской туалетной воды и скисающих паров алкоголя.
— Разрешите войти?
Хозяин кабинета, коренастый наутюженный багроволицый полковник, несколько криво избоченясь, монархически старательно возвышался над пережившим многих восседателей памятником советского крупноблочного мебельного зодчества в дальнем левом углу кабинета. Он неохотно и с недовольством оторвался от разостланной перед ним газеты и, от отвлечения внимания не находя слов, замотал головой с седеньким вензелем, заботливо, но как бы незатейливо выписанным на загорелой твёрдой лысинке. От обеспокоения не вовремя он мгновенно побагровел ещё шибче, предостерегающе поднял руку и исподлобья, поверх тёмно-серых роговых очков, придававших ему вид умной сосредоточенности, принялся неторопливо разглядывать Густова. Убедившись в невысоком звании незнакомого посетителя, он несколько раз приоткрыл и закрыл рот, как бы примеряясь поудачнее выразиться, или проглотить пришельца, а потом полуразборчиво от скороговорения, но неожиданно миролюбиво произнёс:
— А вот же у меня на восемь срочное оперативное совещание назначено.
И кивком указал на ряд вначале показавшихся пустыми стульев, стоящих в простенке между исполинской высоты окнами, через которые начал просачиваться серенький октябрьский рассвет, не заглушаемый отсутствующим из-за экономии уличным освещением.
Борис вгляделся и прямо перед собой обнаружил вжавшихся в спинки и сидения четырёх офицеров, от напряженного ожидания мимикрически приобретших лицами и форменной одеждой блёклый цвет старой мебельной обивки: двух капитанов, майора и одного подполковника. Все четверо казались плоскими, как камбала, но полупрозрачными и одинаково ненастоящими. Все четверо судорожно сжимали красными от морозца пальцами импортные папки для документов и папками пригнетали книзу свои вздрагивающие колени.
К совещанию Густов не приготовился, поскольку никто о нём его не предупреждал, но не успел и рта раскрыть, чтобы доложить об этом полковнику, как зазвучали сигналы точного времени. Ото всех сторон сразу и из всех внутренностей дома-дворца накатил утробный гул и тут же откатился, словно спросонок зевнуло или вздохнуло монументальное здание всеми своими фасадами, лестницами, коридорами, подвалами и гигантскими кабинетами. Офицеры немедленно раскрыли свои импортные папки.
— Подождите в коридоре, — насупив брови, строго сказал Густову багроволицый полковник. — Посидите на стульчике.
И неожиданно выкрикнул:
— Я сказал: закройте за собой дверь! Оттуда!
«Вот так так, — выходя и невольно поёживаясь, подумал Борис и нехотя устроился в длинном коридоре на оцарапанном стуле напротив двери в кабинет. — Кто ж так назначает?»
С первого взгляда, брошенного внутрь помещения, считал Оноре де Бальзак, сразу видно, что там царит, счастье и радость или уныние. «Ну уж нет… Какая-то чудовищная фантасмагория… Фантастическая нелепость. Невозможность. Да он — элементарный вампир, — недоумевая, торопливо размышлял Борис. — Реликт ушедших времён. Как всё просто: подчинённые трепещут от одного его взгляда, он только этого и добивается, читает будто бы газетку, а сам сидит и жрёт их ауры, а потом очищается от людского негатива водкой. Ну, от меня ты, господин полковник, страха не дождёшься».