Их внутреннее знание о себе позволяет им надуваться чувством собственного достоинства. Я тоже мог бы надуваться, но мне сам этот процесс самостоятельного надувательства не интересен. Интереснее и, может статься, полезнее, поучительнее, надувать не себя, а других, и посмотреть, что с надуваемыми, как лягушка через соломинку в заду, людьми от этого может получиться. Ведь слишком многим интересно самостоятельно надуваться, львиная доля их жизненного времени посвящена именно этому увлекательному занятию. Так почему б им не помочь?
Надутая лягушка не может нырнуть и уйти от опасности, но зачем нырять человеку, чей внутренний взор постоянно устремлен на себя, а то и снизу вверх, в небеса, где только и нашлось бы достойное ему место?
Приходящие люди, которые моют, бреют, кормят и стригут меня, являются сюда в халатах, брюках, перчатках и шапочках только такого же серого цвета, как мои пижама, бельё и домашние тапочки. Они возникают из двери, за которой тёмно-серая стена, и уходят, закончив свою работу, за серую дверь. Кажется, они мужчины, я не гляжу в их невыразительные серые лица, мне они неинтересны. Они такие же липкие и не пахнущие, как весь этот серый неконтрастный мир, не имеющий переходов через какие-либо грани и не демонстрирующий въяве своих границ. А их работа, за которую они получают так называемые деньги, не хуже и не лучше любых других человеческих подневольных, за плату, или своей охотой избираемых, разнообразных дел. Я здесь живу, не получая денег.
В моём сером мире почти ничто не ощутимо. Очень тихо. Здесь не слышно течения времени. Мне только показывают тень времени в виде перемены света и тьмы за окнами. Но я понял значение их чередования и уже в состоянии разделить интервалы между потемнениями на двенадцать примерно равных частей, хотя и не помню, что эти части должны означать. Помогает мне неизменность режима. В темноте я сплю, и тогда отсчёт времени мне не требуется.
Иногда люди, может быть, те же самые, входят в мой мир в белых халатах и без шапочек. Пожилой внимательный мужчина в очках — господин Ицуо Такэда, — вероятно, мой куратор, лечащий врач или некто в этом роде. Второй — поначалу безымянный, моложавый и сутуловатый — ассистент, а три дня назад Такэда назвал его при мне Фусэ.
Самая непонятная и неприятная мне из них госпожа Одо. Враждебная дама!
Такэда занимается общим состоянием моего здоровья; выслушивает, измеряет, осматривает, ощупывает. Фусэ сопровождает меня на гимнастику — дважды в день, и трижды — в бассейн, примерно по два часа каждый раз. Когда я пытался заговорить с Такэда или Фусэ, они холодно, но достаточно вежливо прерывали меня единственным коротким: «Простите?» Фусэ по-английски произносил это слово чище, чем Такэда, вероятно, до войны Англии с Гитлером и Японией выучился в Кембридже или Оксфорде, более тонкий анализ по единственному слову вряд ли у меня выйдет. Да и зачем он мне? За роботоподобную непроницаемость я стал их молча презирать.
Из них троих разговаривала со мной одна-единственная госпожа Одо, ничем иным я её не выделял. Эта красивая фурия вообще ничего со мной не делала, войдёт, сядет и сидит, на меня не смотрит, глядит куда-то в сторону. Так равнодушно глядеть можно вообще в любом другом месте, вовсе не обязательно — в моей серой юдоли. Я старался отвечать ей безразличием к её персоне.
Не было сомнений, что меня серьёзно охраняют: дважды через открываемую дверь доносились голоса, интонацией похожие на военные команды, и металлический стук, как если бы лёгкое оружие вроде японской винтовки «Арисака» опустили к ноге, пристукнув прикладом о бетонный пол.
Мне кажется, что я, благодаря усилиям госпожи Одо, уже забыл о попытках побега и веду себя почти смирно. Я не выглядываю за двери, не пытаюсь применить насилие по отношению к входящим — верю, что для этого не настало ещё время, зато тщательно изучил всю обстановку, а три дня назад передвинул в комнате мебель.
Ни глазков, ни окуляров, ни микрофонов, ни проводов — ничего. И всё-таки я чувствую себя под непрерывным наблюдением, кто-то же отворял бесшумно сверхпрочную дверь перед выходящими от меня, а потом затворял и запирал её без единого звука. Механизм? Какой?