Послышалось тяжелое гупанье и, временами, шарканье двух пар ног по вытертому ковровому коридорному покрытию. Молоденькие солдатики, ещё мальчишки, в зимних бушлатах для хозяйственных работ и в летних хлопчатобумажных кепочках, вдвоём за ручку несли тяжеленное подоржавевшее местами цинковое ведро со строительным цементным раствором. Когда они приблизились, тот, что выглядел постарше, поразвинченнее и поразбитнее, не глядя на Густова, сказал:
— Вы бы, господин подполковник, переставили стул. Вы сели слева от напротив двери, а сядьте справа. Нам аккурат здесь работать надо будет.
Борис послушно переставил стул и пересел, всматриваясь, где солдаты собрались работать, но ничего похожего на начало ремонта не обнаружил. В ту же минуту дверь кабинета отворилась, и поспешно вышел полковник. Мундир его сильно натянулся выпирающим животом.
— Пришли? — хмурясь и как бы волнуясь, спросил он. — Расстегнитесь! Сверху. И это… Как сказать? Не гимнастерки, а что это у вас? Так сказать, кителя… Тоже. Быстрее, быстрее — время, время идёт!..
Солдаты расстегнули бушлаты и воротники рабочих курток.
— Наклонитесь! Я сказал: ко мне! — скомандовал полковник и скрупулёзно изучил сквозь очки состояние застиранных подворотничков. Издал удовлетворённый хмык.
— Эти поднимите… Штанинины! Время! Время! Время! Быстрее!..
Солдаты приподняли штанины над шнуровкой разбитых, но ярко начищенных ботинок.
Полковник вскрикнул, выдохнул и рывком наклонился, целясь головой между солдатами. Обеими выброшенными в стороны руками он ухватился за голенища носков каждого из солдат и сильно дёрнул их кверху. Носки выдержали. Полковник выпрямился, втягивая в себя воздух и помещая выпучившиеся глаза в орбиты. Отпыхиваясь и возвращаясь лицом к своей обычной багровизне, но не дав ещё себе отдышаться, удовлетворённой скороговоркой выпалил:
— Одеты по уставной форме. Можете приступать. А вы тут, — он повернулся лицом к Густову, — ещё подождите с полчасика.
Он засеменил ножками под животом и ринулся с места, проскочил было мимо Бориса, но круто развернулся и сумел юркнуть в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.
— Время пошло наше, — сказал разбитной солдат, вынул из военной кепочки сигарету без фильтра, аккуратно разломил её пополам и подал половинку сотоварищу. Не обращая на чужого Густова ни малейшего внимания, они закурили.
Почти не касаясь ногами пола, как невесомая балерина, по коридору, озабоченно хмурясь, беззвучно пролетел свой майор с импортной папкой в правой руке.
Солдаты одновременно вытянули руки по швам, одновременно автоматически, как если бы выполняли ружейные приёмы, высунули до отказа языки, их кончиками подхватили с губ дымящиеся половинки сигарет, одновременно сложили языки пополам и втянули в рты вместе с сигаретками, убрав, таким образом, следы нарушения вовнутрь себя. Дружно выдохнув ноздрями, они вмиг развеяли волны едкого дыма. Едва свой майор исчез в далях коридора, дымящиеся окурки мгновенно вернулись в исходное положение, на губу.
— Спасибо капитану Питушину, — сказал солдатик помоложе. — Не дал бы он свои старые штрипки от галифе, выдернул бы полковник Пердунов у нас поголёшки носок из ботинок. И отправил бы обратно в часть не емши.
— А что ты себе думаешь, салага, — точно бы выдернул, так и знай, самих-то носков и нету, весь вечер штрипки к поголёшкам пришивали. Ладно, что ещё нитки крепкие в роте нашлись не из распущенных бинтов, как на подворотнички, — значительно приосаниваясь, солидно согласился старший. — Накрылась бы нам халява. Уж лучше здесь сидеть, чем без куска в части. — И мечтательно добавил:
— Может, опять нам поесть полковник Пиртунов по будеброту купит.
— По бутеброду, — меланхолически поправил младший. — Не спорь, точно знаю, хоть и признаю, что ещё салага.
— Ну-ка, высунь язык и скажи: солдат, дай пороху, — потребовал разбитной. — Давай, блин, короче, говори, мямли.
— Гав-гав, вай фо уфу, — старательно выговорил младший, высунув язык и вытянув тонкую шею из ворота бушлата.
— Обещаю: сейчас сил нет, но потом точно дам по уху, если ещё раз исказишь про нашего капитана Петра Иваныча с инициалами и фамилией. Что за Питушин? Если не знаешь, почему у него имя и отчество знаменитые, говори только фамилию, Тушин. Он — один нормальный у нас мужик. Про него в толстой книжке, бают, прописано, где про бой в Бородино. Про нашего капитана Тушина. Усёк, скажи-ка, ведь недаром?