Отец был очень трудолюбивым человеком и приучал детей хорошо уметь и любить выполнять любую необходимую работу. До революции держали по два работника, после — одного. Каждого работника надо было, в первую очередь, накормить, одеть. Один из них, Макар Семёнович, жил у нас 13 лет и не хотел заводить своё хозяйство. Мы, дети, ему подчинялись, не смели ослушаться. А второй работник, Гриша, молодой, поработав у нас, завёл потом своё хозяйство, выучился и тоже поставил кузницу.
Был отец человеком глубоко религиозным. Он со старанием пел в церковном хоре, стал церковным старостой, потом за его честность избрали сельским старостой, позже и старшиной.
Я пошёл учиться в первый класс в 1911 году. Учился с интересом и легко, и после рождественских каникул меня перевели уже во второй класс. До сих пор помню стихотворение, которое выучил в школе в 1912 году. Оно посвящено манифесту царя-освободителя Александра Второго от 18 февраля 1861 года об освобождении крепостных крестьян. Вот оно, как тогда заучил:
В 1913 году я окончил четвёртый класс и получил документ об успешном окончании начальной школы, этим очень был доволен отец.
В 1917 году, после революции, запретили частную торговлю, обложили налогом, заставили сдавать хлеб. Загружали по 40–50 подвод в день (по двадцати пяти пудов зерна в мешках на лошадь, пуд это сорок фунтов, или шестнадцать килограммов). Арендованные земли разделили и распределили крестьянам. Когда в 1918 году пришли чехи, отцу предлагали снова взять земли обратно, но он арендовать её отказался, посчитав, что хватит и своей земли, которая положена на каждого едока.
В селе случился пожар. Это несчастье позже сыграло положительную роль в моей судьбе.
В 1928 году наше село Пименовка разделили на «пятидесятки», то есть в каждой «пятидесятке» по 50 дворов. В одной из них старостой назначили меня. Я должен был обеспечить сдачу государству муки, зерна. Но заданного количества собрать не смог. За это меня судили. Присудили две недели тюрьмы и 5 лет ссылки в Вологодскую или Северо-Двинскую губернию. Я выбрал Вологодскую. К этому времени наш дом был уже конфискован.
В этом и следующем годах, если люди «пятидесятки» не сдавали назначенный хлеб, то старшего день и ночь держали в сельсовете, несмотря на сенокос. В период «июньской заготовки» выступившего на собрании свата Иванова Дмитрия Ильича с честным объяснением, почему хлеба нет, арестовали и расстреляли за вредительство. Доводы, что зерно, которое оставалось после прошлогодней заготовки на зиму на семена, весной всё посеяно, а нового урожая ещё нет, власти не признавали.
На обвинённых в саботаже заготовок накладывали «бойкот»: детей не принимали в школу, заколачивали колодец с водой, всем членам семьи ничего не продавали в магазине. Самого хозяина виновной в не сдаче зерна семьи могли водить по улицам села в жару одетого в шубу, зимнюю шапку, варежки или шубенки и валенки, сверху покрывали ещё тулупом или меховой дохой. Так позорили Чечулина Дмитрия, Чечулина Александра.
Приехав в Вологду, я поселился у родственников заведующего местной сапожной мастерской Гаммлера. Хозяина звали Исай Яковлевич. Газеты опубликовали статью «Головокружение от успехов», говорили, что написал её Сталин. Она и натолкнула меня на мысль, что появилась надежда освободиться, поскольку наказание было несправедливым.