Итак, к окнам, за которыми вновь стал серым сад, я больше не подходил. Кружил заворожённо рядом с апельсинами, которых снова стало в пирамидке четыре — три в основании, один сверху, — наклонялся, чтобы понюхать их и погладить. Потом снова съел их. Масличный эфир обрызгал мне руки и пальцы, и они стали пахнуть апельсинами. И тут я вспомнил о маленьком чёрном плеере, как бы случайно оставленном Фусэ три дня назад на прикроватной тумбочке. Тумбочка оставалась в той части моей комнаты, куда я, убрав из неё кровать, решил больше не возвращаться и отгородился от неё серой раскладной ширмой. Я тайно прокрался туда. Плеер оказался на месте. Разглядывая его, я подметил сходство чёрной пластиковой коробочки с компьютером в левой руке госпожи Одо, с которым она почти не расставалась. Я осторожно, чтобы не зашуметь, принёс плеер (что это за штуковина на самом деле?), окончательно лёг в постель и заново с критичным вниманием прослушал свой собственный рассказ о налёте на Токио.
Запись еще больше укрепила мою решимость оставаться тем, кто я есть на самом деле, то есть Майклом Уоллоу.
Потом я обратил внимание на то, что плеер (или компьютер — какая разница?) может работать и на запись, как диктофон, и наговорил ему всё, что думал о госпоже Одо, её соучастниках, их варварских методах обращения с цивилизованными людьми и сером мире, в который они меня заточили. Прослушав новую запись, я решил начать, наконец, отсчёт реального времени, завести собственный календарь, и дописал в своеобразный звуковой дневник: «Сегодня день первый».
После дневного сна я обратил внимание, что апельсинов вновь стало четыре. Пятый в небольшое блюдо не входил. О, я вспомнил, что может быть и число «пять»! Не шесть и не два, а пять само по себе. Кровать вместе со мной переставлена в простенок между окон, причём сами окна сдвинули друг к другу, а за окнами уже не сад, а озеро, дальний берег которого зарос лесом. Стены в комнате тоже сдвинуты, отчего она уменьшилась и стала уютнее, однако всё оставлено серым. Я выглянул из комнаты: спортзал и бассейны взяли и поменяли местами. «Напрасно, — подумал я, — вам ничем не удастся меня удивить.» Отставил от стола стул, уселся и старательно надиктовал мои новые впечатления.
Госпожа Одо пришла ко мне одна, когда опускались сумерки, и в комнате начало темнеть.
— Сидите-сидите. Вы вновь настаиваете на том, что вас зовут Майклом Уоллоу, — сказала она утвердительно.
— Да, — коротко отозвался я.
Она не удивилась, как если бы пришла, изначально настроившись не удивляться.
— Прошу вас, расскажите, как выглядит ваша невеста, чтобы мы могли сообщить ей о вас. Какие у неё глаза, какого цвета волосы? Её зовут Кэролайн, я не ошибаюсь?
— Да, Кэролайн. Её зовут Кэролайн… Кэрри… Кэролайн… — И тут я замялся. Я никак не мог вспомнить, как она выглядит. Нелепицу в предложении госпожи сразу не заметил.
— Понимаю вас, это не просто, — почти ласково проговорила госпожа Одо. — Известны ли вам и другие женские имена? Пожалуйста, прикройте глаза и вспоминайте…
Я повиновался, но не знал, что ей отвечать. Из моей памяти не всплывали ничьи зрительные образы. И вдруг пришло, словно кто шепнул на ухо, странное имя:
— Гульчохра… Официантка из ресторана «Согдиана»… Потом я называл её Гуль…
— Где он находится? — Госпожа Одо задала этот вопрос по-прежнему спокойно, и я это отметил, потому что…
— Н-не… Не помню… Кажется, в Таджикистане…
Вот здесь спокойствие как сдуло с госпожи Одо. Она побледнела, нервным жестом выдернула из кармана халата левую руку и поднесла к глазам. На ладони её была чёрная коробочка, похожая на мой диктофон-магнитофон. Засветился дисплей, там было жухлое лицо молодого больного, которого я видел три дня назад. Он молчал, взгляд его оставался мертвенно-безучастным. Я мог видеть его на дисплее, не поворачиваясь к госпоже. Ещё лучше можно было рассматривать его без дисплея, у себя в голове, внутренним зрением.
Голос госпожи Одо продолжал звучать спокойно, безэмоционально:
— Чем она привлекла вас, почему вы её запомнили?
— У вас волосы, как у неё… Поэтому я её вспомнил… Но от её волос пахло духами — холодным синим горным льдом… У неё три родинки на левой лопатке, как у моей хорошей знакомой Инары… У Гульчохры горячие маленькие ушки. Крепкие полные ноги с округлыми коленями и крупными щиколотками. Мягкие бёдра. И прохладная нежная кожа вокруг пупка. Эта девушка никогда не таяла от жары. Этим она мне нравилась… А от вас ничем не пахнет. Вы стерильны. Вы для меня серы, как серо почти всё в этом маленьком мире.